САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.32 — Гибель легенды)

— Кровью постарайтесь на полы не накапать! — говорила Диана.

Кровь! У меня появились свои, особые виды на кровь Кукурьева. Ведь как это круто, думал я. Багровый автограф! Надпись на человеческой коже кровью. Реальный Мэрилин Мэнсон, я был уверен, с удовольствием дал бы именно такой автограф.

Спальня Головлёвых казалась уютной. Большая, широкая кровать, шкаф, столик с зеркалом. Казалось бы, ничего особенного. Но уют создавали всякие женские мелочи, вроде бы хаотично, но на самом деле продуманно находящиеся тут или там. Тут заколочка, там открыточка с неким ангелочком, в третьем месте, над зеркалом — пучок засохших растений. На стене, в рамках, располагалась фотогалерея Дианы, впрочем, не её одной — была и свадебная фотография с Головлёвым. Диана на ней была ослепительна, Головлёв же — сосредоточен настолько, что казалось, будто ему приспичило.

Этот уют очень сильно портила решётка на окне. Ну, так правильно — первый этаж всё-таки. Я жил на первом этаже с неизбежными решётками на окнах. Собственно, я из такой квартиры и сбежал в Москву. А жить на первом этаже без решёток нельзя. Обязательно кто-нибудь залезет.

Решётка на окне спальни была убийственно некрасива, даже чудовищна. Никаких узоров, никаких геометрических узоров — просто набор ровных клеток. Хуже того — эта решётка была ещё и установлена самым уёбищным из всех возможных способов — из стены торчали штыри с резьбой, на которую накручены были большие угрюмого вида гайки.

Понятно, что квартира у Димы и Дианы была съёмная и, похоже, сдавалась не задорого.

— Куда его? — спросил Головлёв.

— На постель, — ответила Диана.

Дима засомневался. Так ещё бы. Постель была хоть и не застеленной, но простыни показались мне очень чистыми, они просто сияли белизной. А Кукурьев успел поваляться на разного рода тротуарах. Впрочем, и я, наверное, был не лучше.

— Может, застелем? — предположил Головлёв.

— Некогда, — отрезала эта неприступная ледяная красавица.

Это ужасно, когда писатели говорят: «кипенно белый». Совершенно чудовищная словесная конструкция. Но ничего не поделаешь — простыни на постели были-таки именно кипенно белыми. И на них рухнул грязный, окровавленный, очень сильно не трезвый Кукурьев. Опуская его тело в эту самую белоснежную постель в мире, я чувствовал себя диверсантом, цинично закидывающим в цистерну молока лопату навоза. Абсолютное поругание чистоты.

Мы положили Кукурьева на живот. Хотя, учитывая общую измождённость в сочетании с костлявостью великого журналиста, уместно сказать, что мы положили его на анти-живот.

— Так, штаны снять забыли, — вздохнула Диана.

Кукурьев протестующе забился на постели, как выброшенная на сушу рыба.

— Никогда Кукурьев не снимет штаны перед женой лучшего друга! — приглушённый его голос был, тем не менее, странным образом понятен.

— И трусы, — безжалостно добавила эта потрясающая мозг красавица. — Федя, ты можешь истечь кровью. Сейчас я тебя перевяжу...

— Нет!

— Фёдор! — Это райское создание прикрикивало на Кукурьева, как воспитательница детского сада на нашкодившего малыша. — Быстро снял штаны! Поднимите его...

Она снова обратилась к нам. Когда вам что-то приказывает очень красивая женщина, ваш мозг отключается, а тело бросается выполнять. Вот и мы с Головлёвым без всякого труда поставили Кукурьева на ноги. По кипенной белизне простыней растеклось гнусно-серое мокрое пятно.

— Куртку с него снимите, — отдала красавица ещё один приказ.

И мы принялись стягивать с босса куртку.

Диана, как я с удивлением догадался, была хитра и действовала с умом. Ведь, снимая с Кукурьева куртку, мы нейтрализовали его руки, а сама Диана смогла без всякого сопротивления расстегнуть бесформенные, немыслимо грязные штаны — то ли джинсы, то ли обычные брюки, которые натурально хрустели при снимании, которые, наверное, можно было поставить вертикально, но уже не сейчас, поскольку грязь потрескалась и перестала держать конструкцию.

Открылись ноги — очень тощие, с пучковатыми зарослями волос. Трусы же казались немыслимо жалкими, даже жалобными. Диана без колебаний сорвала и их.

Кукурьев издал пронзительный, по-настоящему пугающий рёв.

— Не ори, Федя! Мы дадим тебе другие штаны, — продолжала Диана командовать. — На живот кладём... Дима, сними штаны-трусы до конца.

— Это легендарные штаны! В них я писал знаменитый репортаж из Заполярья! — возмущался Кукурьев.

— И с тех пор ты их не менял, — срезала его Диана.

«Не только хитра, но и умна!» — оценил я. Росток внезапной влюблённостью, загнанный под асфальт здравого смысла так и норовил юркнуть в первую же трещину и стремительным бамбуком прорасти сквозь все препятствия.

— Федя, лежи смирно! — Диана раскрыла пластмассовую коробочку с красным крестом на белом фоне.

Вата, зелёнка, бинты — у Дианы было всё, что нужно. Когда она быстрыми и уверенными движениями обрабатывала рану, Кукурьев мужественно не стонал.

Зато стонала Диана.

— Федя, кто я такая, чтобы тебя пилить, но до чего ты себя довёл? Ты хоть что-нибудь ешь?

— Я ел вчера!

Несколько волоконец моркови, один-два пельменя.

— А эта рана... Она же кошмарная! Федя, ты сейчас поедешь к врачу.

— Ни за что! — откликнулся Кукурьев.

— У тебя нет другого выхода! Тут зашивать надо, и уколы делать, Федя! От бешенства и столбняка!

«Столбняк, как ты там, мой рыщущий друг? — унёсся я мыслями прочь. — Нормализовалось ли твоё пищеварение? Будешь ли ты подстерегать меня сегодня у проходной?»

— У тебя же кровь идёт! Может быть, у тебя заражение. Срочно к врачу, пусть выпишет антибиотики. И да, бухать на антибиотики нельзя!

— Я этого не переживу, — глухо простонал Кукурьев.

— А придётся! Мамочки! Сколько же крови!

«Кровь! — вернулся я в реальность. — Точно! Мне же нужна кровь!»

— Подождите! — вмешался я.

Все, кроме Кукурьева, посмотрели на меня.

— Мне нужна его кровь!

— Что?! — ахнула Диана. — Зачем?

— Надо, чтобы мне кто-нибудь на груди написал автограф.

— Что это за придурошный бомж-вампир? — спросила Диана. — Кто это вообще?

— Фовь Вавававский! — промычал Кукурьев.

— Кто?!

— Это Эдуард, новый наш журналист, — буркнул Головлёв.

— Откуда вы его выкопали? Он же на безумного профессора похож!

Меня, конечно, задевало то, что красивая женщина брезгливо обращается ко мне в третьем лице.

— И, Дима, не «наш» журналист, — продолжала Диана. — Ты там больше не работаешь, не забывай.

— Ему Мэрилин Мэнсон на груди губной помадой расписался вчера, — пояснил Головлёв. — Что, Конь, погубил автограф?

Мне стало стыдно.

— Надо новый нарисовать, — вздохнул я.

— Но кровью-то, кровью зачем?

— Для убедительности.

— Плохая идея, Конь, — покачал избитой, с заплывшими глазами, головой Дима. — Как бы он тебе кровавый автограф дал?

— Ну, может, у него из носа потекло?

— Бред не неси.

Головлёв был, конечно, прав. Жаль, что мы теряли такого профессионала. Я попытался представить, как стою такой я, храбро расстегнув куртку и рубашку, а Мэнсон ковыряется в носу и кровавыми козявками выводит свое гнусное Fuck you.

— Прекращайте городить чушь, — приказала Диана, которая начала промакивать в ране кровь кусками ваты. — Дима, выброси эту вату в ведро. Федя, сейчас будет щипать.

Диана от души плеснула зелёнки в кровавую дыру, потом принялась затыкать рану ватой, размотала бинт и достаточно умело (я залюбовался) принялась накладывать повязку. При этом Диана не молчала.

— Федя, даже не думай, — говорила она, поднимая Кукурьева и просовывая под худосочное тело ленту бинта. — Димку я тебе не отдам. Это муж мой. Я не позволю ему погибнуть.

— Он ещё и мой заместитель, — возмутился Кукурьев. — Это удар по нашей редакции, Диана!

— Меня ваша редакция достала, Федя. Из-за вашей сраной редакции мой муж — крепкий красивый парень — превратился в трясущееся по утрам ничтожество. А вечером его ноги, видите ли, не носят. Я всего лишь хочу вернуть себе своего мужа. Мне надоел вечно пьяный полутруп.

Вошёл Головлёв.

— Про меня говорите, — с ходу определил он.

— Да, Дима, про тебя. Про кого же ещё? Я объясняю твоему бывшему, — это слово Диана подчеркнула голосом, — шефу, почему ты больше с ним не работаешь.

— Диана, у парня — призвание! — трагически прогудел Кукурьев. — Димоха — прирождённый журналист, не ломай ему судьбу!

— Журналистом он может быть и в другом месте, — бинтовать Фёдора Диана стала заметно агрессивнее. — Не в вашем алкашатнике. Это Москва, здесь сотни редакций.

— Именно в нашей Димоха на своём месте!

— Нет! Ты знаешь, что я его из-под статьи прямо сейчас вытащила?! Из-под уголовной. Дело ему начали шить. Что, не знал, да? Он мента покусал, Федя. Это нападение на сотрудника власти при исполнении. А я его вытащила! Но стоит теперь Димке залететь в то же отделение хотя бы по самой фигнёвой фигне, ему оформят полную уголовную ответственность, припомнят всё.

— Надо бороться с ментовским беспределом! Они душат свободу сло...

— Свободу алкоголизма они душат, Федя. И правильно делают. А я не хочу, чтобы мой муж оказался за решёткой. Не хочу таскать ему передачки. Избавь меня от этого.

— Он мог бы занять моё место!

— Какое место, Федя? Зачем его кому-то занимать? Ты посмотри на себя. Что ты с языком своим сделал, что «фы-фы-фы» говоришь? И собаки на тебя бросаются. Ты же на глазах разваливаешься, Фёдор. От тебя же уже скоро ничего не останется. Ты же умираешь, Федя. Ты этого ещё не понял? Где твоя жена? Почему она за тобой не смотрит? Может, на тебя порчу навели? Ты просто таешь на глазах, Фёдор.

— А вот жену мою трогать не надо! Она в Питере, с детьми.

— Но ты же мужа моего портишь, так что и я имею право. Бросай всё, езжай в Питер, Федя. Твоя нынешняя работа тебя убьёт. Надо будет поговорить с твоей женой.

— Ты не посмеешь.

— Ещё как посмею. Более того, я обязана это сделать. Если я этого не сделаю, ты погибнешь.

Я переминался с ноги на ногу, чувствуя себя не особо нужным. И при чужих разборках присутствовать было не очень-то приятно. Это по телевизору их хорошо смотреть.

— А можно у вас в душ сходить? — спросил я, вклиниваясь в паузу, пока возмущённый Кукурьев переводил дух для ответа.

Диана внимательно на меня посмотрела. Мне хотелось верить, что я хотя бы немного вырос в её глазах.

— Димка, покажи гостю полотенце, потом возвращайся, ты мне нужен.

***

Всё-таки жаркий душ — это большое счастье. Особенно для чуть не околевшего от холода, вырвавшегося из череды чудовищных приключений человека.

Хмурый Головлёв показал мне дежурное полотенце, угрюмо спросил:

— Что, пиздец автографу?

— Угу, — с той же интонацией ответил я.

И принялся плескаться. До меня долетали голоса. Кукурьев что-то говорил про свободу слова и искоренение несправедливости. Диана в ответ разила наповал. Что-то про то, что мужа своего нашла не на помойке, что она имеет право на счастье, и чихать она хотела на все кукурьевские идеалы. Надо бы всё-таки договориться с ней про автограф. Пусть не кровью, но хотя бы помадой.

Я вышел из ванной освежившийся и протрезвевший. Жизнь снова была прекрасна.

В спальне примерял штаны Кукурьев.

— Димоха, я трусы твои тебе верну, — бормотал Кукурьев.

Действительно, трусы на нём были другие. Не потерявшие форму семейники, а гламурные такие, спортивные, с каким-то даже лейблом.

— Не надо ему ничего возвращать, — отрезала Диана. — Если всё пойдёт хорошо, вы с ним больше никогда не увидитесь. А если пойдёт плохо, то Димка никогда больше не увидит меня.

— Но я буду чувствовать себя неловко...

— Федя, знаешь, насколько мне насрать, как ты будешь себя чувствовать? Ты и твоя драная редакция чуть не сделали несчастной меня. Но теперь-то я опомнилась.

Кукурьев встал, застегнул головлёвские джинсы, которые тут же свалились к щиколоткам.

— Димка, дай ремень, — распорядилась Диана.

— Я всё отдам! — снова заволновался Кукурьев.

— Даже не пытайся, — отрезала ледяная красавица. — Тебе не понравится, чем закончится твоя попытка.

Ремень не спас — головлёвские штаны совершенно спокойно снова упали к пяткам, как какая-нибудь трусливая душа.

Диана прошла к шкафу и принялась в нём рыться. Трагической мимикой и отчаянными жестами босс принялся доводить до Головлёва какую-то не произносимую вслух информацию. Дима беспомощно и обречённо пожал плечами. Пантомима прекратилась, когда Диана достала из шкафа джинсы и швырнула Кукурьеву.

— Вот эти попробуй!

Новые штаны сидели на Кукурьеве не то, чтобы очень уж хорошо, но, по крайней мере, не спадали. Но что-то в них было не так, в глаза не бросалось... Слишком плотно облегала их ткань тощие ноги Кукурьева. Ну, конечно...

— Это же женские штаны! — воскликнул я.

— Что?! — задёргался Кукурьев. — Как женские?

— Да какая разница? — отмахнулась Диана. — Всё лучше, чем тот неотстирываемый ужас, что был на тебе.

— Это были легендарные штаны!

— Их с санэпидстанцией надо утилизировать!

— Я — журналист, которого знает вся страна, я не буду ходить в женских штанах!

— Забирай и выметайся, хотя... Надо же вас покормить на дорожку.

— Не может быть и речи! — воспротивился Кукурьев.

— А я тебя не выпущу, пока ты не поешь. Ты когда по-настоящему ел? Не закусывал, а именно ел?

Кукурьев молчал — то ли вспоминал, то ли подбирал какой-нибудь язвительный контраргумент. Впрочем, не получалось ни того, ни другого.

Мы прошли на кухню. Диана поставила на плиту большую сковороду — о! — с жареной картошкой. Я и не подозревал, что настолько голоден.

— Диана, я верну тебе штаны!

— Нет, Федя! — ответила красавица, помешивая еду деревянной лопаткой. — Мы с тобой видимся в последний раз. Я уже нашла хорошую двухкомнатную квартиру в самом центре, а этот кошмарный район мы покидаем без малейшего сожаления. Да, Дима?

— Да, — хмуро подтвердил этот изменник общему делу.

— Эх, Димка! — вздохнул Кукурьев.

— Не «эх», а ура, — отрезала Диана.

Она принялась раскладывать картошку по тарелкам. Достала из холодильника салат. Я набросился на еду. А вот Кукурьев ел медленно, словно борясь с отвращением и определённо прислушиваясь к внутренним ощущениям.

У Дианы зазвонил мобильный телефон. Красавица поглядела на дисплей, нажала кнопку «приём».

— Да, Стас! Я помню, что съёмки завтра... Что?! Как перенеслись? На сегодня? А ничего, что я узнаю об этом за час до начала? А ничего, что у меня семейные проблемы? То есть, как это Водяновой контракт предложите? Вы там не офигели? Ну... хорошо... Выезжаю.

Диана закончила разговор и посмотрела сначала на мужа, потом на Кукурьева, меня взглядом не удостоила.

— Значит, так, я сейчас еду на внеплановую фотосессию. Вы двое — доедайте и выметайтесь. Димка остаётся дома. Я закрою его снаружи и заберу ключи. Всё. Я пошла собираться.

Диана вышла, а Кукурьев тут же принялся оживлённо подмигивать Головлёву. Кажется, в голове босса созрел план.