Конечная неповторимость
- О счастье лучше вспоминать!
- Да ладно! Что так? Не темни, приятель!
- Ладно, слушай. Это было давно…
Моя любимая была на семь лет младше меня, но я в шутку называл ее по имени-отчеству, а она меня – в отместку за это – по фамилии, как школьная учительница своего непослушного ученика.
Однажды я осознал счастье в момент его проявленья, – болезненное и очень неприятное понимание! Это было в нашей комнате, в общежитии ВГИКа на улице Бориса Галушкина.
Наталь Петровна устроилась в углу дивана и читала под лампой какую-то толстую книгу, а я неподвижно лежал головой у нее на коленях, одетый и даже обутый, и тупо смотрел в потолок. Его перечеркивал ветвистый бордовый след, напоминающий по форме нераспущенный павлиний хвост, – это моя любимая во время очередной нашей бурной ссоры запулила в меня вазу с вареньем из черной смородины. Варенье живописно разлетелось по потолку – да так там и осталось неубранным.
Наши друзья-товарищи вовсю пытались помешать нашему с Наталь Петровной союзу. Они талдычили, что мы не подходим друг другу, что мы не пара, что жизнь наша будет кошмар. И в доказательство приводили разные гороскопы, по которым выходило, что мы должны держаться друг от друга «на пушечном выстреле». Наши сокурсники желали нам только добра: мы действительно не подходили друг другу. Мы с Наталь Петровной знали об этом, но это никак не влияло на наши с ней отношения – наперекор судьбе и гороскопам!
Когда поздно ночью — в пургу или дождь, в любую погоду! — я возвращался в нашу «хрущобу» в Мытищах, топая пёхом с платформы «Тайнинская», меня неизменно встречал свет в наших окошках, в комнате или на кухне. Наташа никогда не ложилась спать, пока меня не было дома. Летними ночами в доме у Палыча, моего двоюродного брата в Малой Долине, что между Одессой и Ильичевском, я выходил покурить у колодца и всякий раз отыскивал в небе невзрачную, но очень значительную для меня Полярную звезду. В той стороне был мой дом — и там меня ждали! Наталь Петровна всегда плакала, когда провожала или встречала меня на вокзале и даже однажды в аэропорту. За несколько лет мы успели с ней дважды официально пожениться и развестись, и дальше жили уже без регистрации…
В комнате общежития на улице Бориса Галушкина я пережил откровение, которое вызвало у меня острое чувство тоски. Это длилось один только миг, но для меня он мучительно тянулся – растягивался, становился тонюсеньким и звенящим, грозя оборваться смертельно.
Счастье было больше меня! Оно навалилось и раздавило меня своей удушающей нежностью. Надо было срочно им поделиться – иначе помру! И ведь Наталь Петровна была рядом, вдвоем бы мы вместе управились с ним! Но мне не хватало воздуха и слов. К тому же, я оцепенел. Задохнувшийся и онемелый, я оставался один на один с этой убийственной нежностью, зная ее мимолетность, и тупо смотрел в потолок. А потом счастье стало безжалостно и неудержимо ускользать – в то самое время, пока я лежал головой на коленях любимой, а та безмятежно читала под лампой свою дурацкую книжку! И ничего поделать с этим было нельзя: неудержимое – вода сквозь песок! – счастье тоскливо меня покидало, и никто, кроме меня, этого не замечал. Это было ужасно…
- Да-а, приятель… Давненько я не слыхал такой подробнейшей и многословной глупости.
- Ты послушай, что случилось со мной потом, когда я остался один!
Все было ужасно: я постоянно огорчался и переживал, что моя жизнь такая тусклая, такая серая и никчемная – хоть в петлю! – пока не повстречался со Смертью, и она мне не растолковала, что к чему. Я лежал на каталке в отделении интенсивной терапии, врачи-реаниматологи безуспешно пытались вернуть меня к жизни, а Смерть по-дружески расположилась у моего левого плеча и заговорила в самое ухо.
- Я – твой единственный мудрый советчик, - сказала она ласковым голосом. - Люди вокруг непроходимо тупы, жадны, завистливы и бездарны. Всякий раз, когда ты снова почувствуешь, что все у тебя из-за этих уродов складывается из рук вон и ты на грани, обернись налево и спроси у меня, так ли это? И я отвечу: «Ты ошибаешься, мой дорогой! Ведь кроме моего прикосновения нет ничего, что действительно имело бы значение. Но я же еще не коснулась тебя!»
Последние слова ударили меня током высокого напряжения, – и мне открылись неведомые раньше истины! Слова полились из меня неудержимым, восторженным и рыдающим потоком:
- Конечная неповторимость жизни бессмертную смущает душу смертью… Факт известный! Но я не пресыщаюсь этим фактом. Я срываю гроздья желаний и налившиеся спелые плоды ощущений, я впиваюсь в сочную мякоть жизни – и не перестаю хотеть до самого конца. Спасибо тебе, мой верный проводник-садовник и торгаш-посредник, мой чувственный дегустатор и умный сводник – тело мое! Даже больное и умирающее, ты бьешься из последних сил, чтобы я продолжал чувствовать себя частью этого нескончаемого пира по имени Жизнь. Ты – мой билет на один сеанс, который неизбежно несется к концу, и хозяин торопит, а в фойе уже толпятся новые гости. Но как прекрасен был спектакль! Как шикарно сервирован стол! Какое обилие яств – от самых сладостных и приятных до невозможно болезненных и горьких! Это – Жизнь! И даже смерть – этот изощренный десерт – не портит, но достойно завершает представление. Итак... Посошок на дорожку? Но...
Конечная неповторимость жизни бессмертную смущает душу смертью. Тут – тайна и обман, самообман, все скрыто, но...
Когда, со смертью, множеством я стану, и время остановится – тогда! – оставшиеся до-смерти обманутыми друзья к могиле отнесут мою органику, догадываясь, что не это я, а я уже... верней, другая воля меня тем временем – точней, уже без времени! – разделит без остатка на число, в котором бесконечность будет цифрой! – так из меня родятся в то мгновение смертельной дрёмы буйные миры, а в них божественным началом и творцом пребуду я; в конце концов они – кипящий хаос бешеной вселенной от элемента до скоплений звезд – к согласию придут, и станет рай и тихое блаженство: ведь будет время обо всём договориться за это остановленное время.
Но я теперь – один с самим собой, как бесконечность перед единицей – склоняюсь перед жизнью головой и возношу молитву только телу и всей органике, дарящей мне приют, и если бы сумел, то сам с друзьями над телом мертвым уронил слезу – не скорби, не печали, не отчаяния – слезу признательности, но... уж не смогу, когда, бессмертный, снова богом стану и время для себя остановлю, и я согласен память потерять, отдать бессмертие и стать цветком осенним… Конечная неповторимость жизни бессмертную смущает душу смертью, но уникальные сады плодоносят!
Я перевел дух и добавил: «Итак, посошок на дорожку, люди добрые?» – и открыл глаза. Надо мной склонялись реаниматологи в медицинских масках и шапочках. Над ними стояла Смерть. Она с улыбкой сказала: «Если что, обращайся. И не унывай, я ведь еще не коснулась тебя!» И пропала.
Чего я переживал? Все прекрасно! Будем жить, а это – немало…