Последняя встреча (на конкурс)
Наша память избирательна, как урна...
С. Довлатов
– Девочки, вы ещё не спите? – тяжело дыша в телефонную трубку, спросила мама.
– Нет, конечно, время ещё восемь вечера. Ты чего запыхалась?
– Да я тут это… Всё-таки разобрала я кровать.
– Мам!!! Ну мы же договаривались, что на днях вместе разберём, только сорок дней вчера было, можно ведь подождать!
– Не могу ждать, нечего ждать, тяжело, каждая вещь напоминает! Может зайдёте, отнесёте кровать на помойку?
– Давай хотя бы завтра, сегодня Рождество… Как-то ненормально это!
– Всё, тогда я сама.
И отключила телефон.
– Пошли, – обратилась я к старшей сестре, – чуда не произошло, мамка включила режим «торнадо» и её не остановить, хочет выбросить папкину кровать.
Сестра выругалась, резко встала с дивана, на котором мы сидели последний час, уставившись в выключенный телевизор, пошла одеваться.
…Мама и сестра живут в старом панельном доме на окраине города У., их квартиры на одной лестничной площадке третьего этажа.
Мы вышли из квартиры сестры, дверь родительской хрущёвки была уже открыта настежь. В коридоре, привалившись к стене, аккуратно стояли основание кровати, боковушки, матрац…
– Ну вот, – торопливо сказала мама, – потихонечку берите и несите, ежели тяжело, тогда я и сама могу, только упасть боюсь…
Мы молча взяли с разных концов металлический каркас кровати и медленно понесли вниз по лестничным ступенькам чистого, тихого подъезда. На первом этаже, у входной двери, сестра, тяжело вздохнув, нажала кнопку домофона, зло толкнула дверь. Нас обдало морозным воздухом, в лицо сыпануло вихрем задорных снежинок. У подъезда стояли соседи с весёлыми лицами и зажжёнными бенгальскими огнями в руках. Они недоуменно посторонились, и мы аккуратно протиснулись с нашим неповоротливым грузом. Выйдя из подъезда, я задрала голову – мама стояла у окна, приложив руки «домиком» к лицу, всматриваясь в вечернюю темноту – всё под контролем.
Сестра, ссутулившись, сердито впечатывая каждый шаг, шла впереди. Между нами четырнадцать лет разницы в возрасте, но она выглядела старше, сильно старше своих законных пятидесяти шести лет. Груз, который мы несли, казался непомерно тяжёлым для неё, но как и мне, спорить с мамой ей не хотелось, поэтому: вечер, фонари, дорога к помойке, до которой оставалось метров двести. Я не чувствовала веса железного каркаса, тяжесть иного рода была где-то в солнечном сплетении.
В три подхода мы перетащили «по кускам» кровать отца к помойке в тот рождественский вечер. В следующие дни туда же были отправлены ещё какие-то его вещи, которые не давали маме спать, жить дальше, просто дышать. Мама яростно, жестоко и, пожалуй, не вполне осознанно пыталась вступить в неравный, заведомо проигранный, бой с памятью. Мы с сестрой не мешали, она справлялась по-своему, ведь отца она знала с малых лет, а я чуть больше сорока. Мне ли указывать?..
***
Больше двадцати лет назад, когда я сказала родителям, что поеду учиться в Москву, отец спокойно отреагировал: «Что ж, делай, как знаешь. Только это так далеко… Пять тыщ сто двадцать три километра. Совсем редко будем видеться. Хорошо, хоть сёстры старшие с нами останутся. Но ты поезжай, а если что – сразу вертайся назад, всегда будем ждать».
5123 км. Это приблизительная, но очень близкая к действительности цифра. Отец любил повторять её в телефонных разговорах, сетуя, что жизнь так «надалёко» разделила нас.
Хотя бы раз в год, но я приезжала по стандартному маршруту «такси-аэропорт-самолёт-аэропорт-такси-вотяидома» навестить родителей. Так было и прошлой весной, вот только обратно я уезжала на машине – сбывалась моя давняя мечта – проехать 5123 километра за неделю и меня ждало весеннее приключение! И тем майским днём, уже садясь в машину, я задрала голову, счастливо помахала отцу, стоявшему у окна. Он уже тогда не мог спуститься и выйти из подъезда проводить, слабел – онкология забирала его медленно (не так как нашу среднюю сестру – за месяц), но всё-таки откусывала у бодрого, в общем-то, по жизни, отца, аппетитные куски здоровья, жизни. Всплакнул он тогда, у окна, наверное. Хоть и подполковник милиции, а слёзы всегда были у него под рукой в минуты расставания. Разве ж я тогда знала… Я просто уезжала в очередной раз с уверенностью, что мы обязательно увидимся.
***
Прошло полгода со дня моего весеннего отъезда. Всё произошло слишком быстро: такси-аэропорт-самолёт-аэропорт-такси-вотяидома. Только дома – не все теперь.
Мама слегла, сестра в отчётах на работе, мне одной пришлось сделать то немногое и традиционное, что обычно ложится на плечи остающихся жить: выбрать место на кладбище («Не забудь, место надо на двоих, – наказывала мама»), памятник, гроб – строгий и гладкий, оградку. А ещё заказать фото, согласовать дату похорон. Все подготовительные мероприятия прошли в режиме «на автомате», пока дело не дошло до морга.
За день до похорон в морг нужно было привезти одежду, обувь, мыльные принадлежности. Мама собрала мне пакет и я – опять одна – поехала в морг.
Почему-то открыта дверь была только с заднего входа.
– …А зачем привезли мыло-то? Мыть не будем. Он в закрытом гробу будет, ковидник же, – встретила меня словами бойкая санитарка. – В мешке будет тело. Не дадут гроб открыть-то.
– Нет, – удивилась я. – У нас гроб с пластиковым окошком, я сама в ритуальном агентстве договорилась.
– Ничего не знаю! Ковидник – значит в мешке. – Женя! – крикнула санитарка вглубь коридора, – тут опять с этим окошком в гробу пришли, будешь разговаривать? – и убежала по своим делам за угол старого, давно некрашеного, одноэтажного здания морга.
Тяжёлая дверь была приоткрыта, оттуда доносились (а именно так здесь можно выразиться) тишина и умиротворение. Где-то в конце коридора горел тёплый свет, который на мгновение погас – его заслонила объёмная фигура патологоанатома Жени, медленно идущего по коридору.
Он вышел ко мне на крыльцо, вдохнул декабрьский воздух, облокотился на стену грузным телом и молча стал доставать пачку сигарет и зажигалку, прикуривать.
– У нас это… Гроб с окошком. Сказали, что вы в курсе, ритуальщики вам сообщают… – начала разговор я.
– Все так говорят. Врут. Мы с ними не контачим. Ковидников в мешке отдаём, так положено, – затянувшись сигаретой, перебил Женя.
Я достала кошелёк, вынула деньги – три тысячи рублей – протянула.
– В пакет с вещами суньте и подпишите фамилию, может, получится. Пакет оставьте у двери – он махнул в сторону коридора. – Но, вообще, не положено, – закончил разговор Женя, бросил окурок в сугроб, открыл дверь и ушёл в тишину морга.
– Там крестик в пакете, повесьте ему, пожалуйста! – только успела я крикнуть ему вслед.
***
Стоя у гроба во дворе ритуального агентства, я навсегда прощалась с отцом. Положили. Как договорились. В гроб, в крышке которого было вырезано отверстие для окошка – прямоугольной вставки из прозрачного пластика. Худенькие гвоздики, неаккуратно и криво вколоченные, придерживали тонкий пластик. Наступило время моих слёз, но их не было. Они найдут меня позже, эти внезапные слёзы, через дни, месяцы, там, где я буду за 5123 километра от города У. А здесь, в минуты прощания – не было страшно, не было больно, внутри меня было пусто и ампутировано, грубо отрезано. Обесточено.
Крестик, прицепленный к чёрной тонкой верёвочке, как-то испуганно и небрежно лежал на груди отца над расстёгнутой пуговицей рубашки. Крестик хотелось поправить, но – не дотянуться уже никогда, не получится, не положено.