Реминисценция № 62 или мой чёрный человек

По вечерам с зарёю старою,

уже не трезв, ещё не пьян,

гремит печальной стеклотарою

охолощённый дон Жуан.

 

Он, видя ковш Большой медведицы

на кромке Млечного пути,

как имбецил по гололедице

взять кадуцей до десяти

 

спешит в котурнах Трисмегистовых

в Омфал доступных панацей,

где ровно литр прозрачной истины

ждёт без рецептов и врачей,

 

чтоб расчесав культяпки кры́ловы,

решить, расхристан и вихраст:

«Крыловы мне единорыловы.

Я сам в Горации горазд.

 

Слепцом корпеть над Щелеадою?

Что толку в промысле таком?

Ждёт Немезиду толстозадую

Асклепий с чёрным петухом.

 

Агарь моей последней одури

щебечет пасмурно с другим,

чтоб кастинг Кларков к телу Одри

был максимально дорогим.

 

На кой финал с такой Итакою?

Чтобы распутав парок нить

Алкивиадовой собакою

похмельно рифмами скулить?

 

Но коль иной стези не дадено,

Тезеем всех Минойских сук

дам в дыню Купидону-гадине,

сломав его паскудный лук.

 

И амальгамит плёнка олова

мой усмехающийся рот.

То на меня глядит Кэрроллово

из зазеркалья странный кот.

 

Быть может ты, кошара, глюк? Колись,

раз пациент уже готов.

Здесь все до чёртиков наклюкались,

лишь я, похоже, до котов.

 

Не Сатаной судьбы окурочек

тушу, а Сатиным на дне.

И девочки с глазами дурочек

бросают чепчики не мне».