Тяжелые двери
В Евпаторию мы приехали утром. Город мы с мамой посмотреть не успели, так как по приезде мы сразу же поехали в приемный покой Санатория МО СССР, а так как приемный покой работал только утром, означает, что приехали мы утром. Маму в помещение дальше комнаты приема вещей не пустили. Меня взвесили на весах.
– 37 кило? В 11 лет? С ростом 150? Мамаша, что ж вы ребенка-то не кормите? – спросила маму огромного объёма медсестра. Мама сдержалась. А потом ответила:
– Вот и откормите, я вам для этого ее привезла.
Мне выдали санаторную форму, отдаленно напоминающую робу, мою одежду отдали маме. Детей переодевали в одинаковое по разным причинам: за время лечения, а проходило оно всегда не меньше одной учебной четверти, так как путевки в санаторий выдавались Министерством Здравоохранения круглый год, а дети должны были учиться. Поэтому курс восстановительного лечения продолжался в течение целой четверти. Каким образом лечили летом я не знаю. Путевки в Крым летом давали только детям командного состава не ниже генерала и адмирала Флота, а мой папа был всего лишь майором, поэтому она мне не полагалась. Даже на зимний период получить путевку было очень сложно. Мама прошла несколько унизительных кругов ада, заплатила массу взяток, для того, чтобы мне выцарапать из утробы солдафонской советской бюрократии путевку. Все прекрасно понимали, что после операции по удалению опухоли мне без реабилитации не восстановиться, все еще больше понимали, что хромая девочка в СССР абсолютно ущербное и бесперспективное существо и с точки зрения репродуктивного взгляда на жизнь, и с точки зрения общественной задачи строительства коммунизма, но то оказывалось, что путевок нет, то справки были не те, то не хватало подписи какого-то врача, который был то на симпозиумах за границей, то на операциях, то на Съездах КПСС, то вызывало сомнение наличие у меня права на лечение в санатории Министерства МО по причине развода моих родителей.
– А мой ребенок каким-то образом утратил генетическую связь с родным отцом? Она теперь бывшая дочь, а не родная? – тут и там оправдывалась моя мама в разных кабинетах.
В итоге, путевку мне всё-таки дали, на самую долгую, третью четверть, которая продолжалась почти три месяца и за девяносто дней лечения предполагалось поставить меня на ноги.
Было еще другое обоснование, по которому наличие общей формы одежды было необходимо. В санаторий приезжали дети-инвалиды военнослужащих со всего СССР. Крым – это единственное место в стране, где есть теплое море, и даже зимой, когда в нем нельзя купаться, можно дышать морским воздухом и находиться в уникальном климате, очень полезном для легкий. В СССР очень многие военные структуры размещались рядом с зонами, и туберкулезом болели не только осужденные, а все, причем дети военнослужащих, работавших на зонах болели чаще, чем сами осужденные, так как четвертая стадия туберкулеза, обычная стадия для лагерей, была очень заразна, профилактику этого заболевания организовать было просто невозможно, а всеобщая вакцинация от туберкулеза спасало население только частично: при длительном или постоянном контакте с палочкой Коха заражение неминуемо. В СССР всегда была эпидемия туберкулеза. И поделать с этим ничего не могут до сих пор. С развалом СССР туберкулеза стало еще больше, но тема эта не самая приятная для обсуждения в прессе.
Мне же кажется, что одним из важных факторов, по которому так же была необходима форма в санатории — это необходимость завуалировать наличие каст и различных социальных слоев среди детей, так как одежда, точнее ее качество и разнообразие неизбежно даст понять к какому уровню военной иерархии относится этот ребенок. В СССР было такое понятие, как дефицит. Дефицитом было все: одежда, обувь, продукты питания, лекарства, мебель, книги. Я имею ввиду хорошие книги, классики зарубежной литературы, драматургия, справочники, научные публикации. Но каким-то неведомым образом абсолютным дефицитом были детские вещи. Ботиночки, конверты новорожденного, пеленки, шубки – все передавалось по наследству и стоило огромных денег. Было такое ощущение, что будущие строители коммунизма не рождаются и растут, как обычные дети, а падают сразу взрослыми, образованными и здоровыми с космоса. Достать какой-то приличный костюмчик для ребенка требовало тех же усилий, как открыть Землю Санникова.
И в нашем санатории были дети, одетые в джинсы Леви-Страус, отцы которых служили в Генштабе в Москве или в ГДР, а были из дальних сибирских гарнизонов в штанах, перешитых из старых отцовских шинелей. Чтобы хоть как-то снизить социальную напряженность и позволить детям побыть в обстановке, располагающей к выздоровлению, форма была предметом первой необходимости.
Но как давно заведено в СССР, форма была совершенно отвратительного вида. Она была противного темно-синего цвета, модели унисекс, куртка и брюки, но в наиболее убивающем индивидуальность варианте, превращающая детей в неуклюжих уродцев. Когда мы шли группой, можно было смело снимать художественный фильм про зону или какой-нибудь концлагерь, так как и без того неприглядная одежда, застирывалась постоянно с дешевыми и вонючими, предусмотренными армейскими правилами моющими средствами и безобразный цвет одежды вдобавок блекнул и линял.
Девочки, у которых уже был интерес к мальчикам, находили нитки, иголки и подшивали форму по фигуре. Когда брюки были очень коротки, они их отпускали. На куртках они пытались сделать выточки у груди и немного ушить на талии. Такую одежду было жалко сдавать в стирку, что предусматривалось делать каждую неделю, поэтому ее носили практически всю смену. Меняли только казарменные трусы и майки. Но об этих трусах можно написать целую главу. Их выдавали так же поштучно один раз в неделю. Вы можете себе представить, какими запахами наполнялись наши спальни, в которых было по 30-40 человек? А то, что пошитые из хлопчатобумажной ткани трусы были тоже унисекс нужно отметить обязательно. Что это означало? То, что посередине, где у девочек находится самое чувствительное и нежное место, четыре клина ткани сшиваются безобразным грубым швом. Поэтому девочки носили трусы наизнанку, это первое, что меня научили девочки в санатории.
Одним из не менее важных моментов в пользе формы было еще то, что при побеге из санатория ребенка, одетого в робу, милиции было очень просто ловить, а поймав, определять в какое учреждение его нужно вернуть. Да, из этого рая медицины дети сбегали постоянно. Те дети, у кого были на это физические возможности. У меня таких возможностей не было. После удаления опухоли в левом тазобедренном суставе я очень сильно хромала. Я в буквальном смысле подволакивала ногу. Кроме всего прочего у меня были нарушения в обмене веществ, после клинической смерти у меня нарушилось кровообращение коры головного мозга, у меня была существенно потеряна координация движений и я начала слепнуть и глохнуть.
Возвращая одежду маме, мне удалось ее еще раз обнять и поцеловать.
Мама поцеловала и обняла меня в ответ, я обратила внимание, что у нее нет золотой цепочки. Утром в поезде она у мамы на шее была, а сейчас не было. Цепочка была старинная, червонного золота с подвеской в виде маленькой восьмиугольной звездочки, наша семейная реликвия, прабабушка ее уберегла в голод 20-х, потом в оккупацию закопала в лесу, она выжила в послевоенные годы, когда я родилась, прабабушка подарила ее маме. Мама ее не снимала никогда. И вдруг ее нет.
– Мама, мама, ты цепочку обронила, - заплакала я.
– Беги скорее, я поищу, – отправила меня за дверь мама и расплакалась. Двери в санатории были высоченные, старинные, очень красивые, но неимоверно тяжелые. Везде. А тут особенно.
Мой лечащий врач меня начала выспрашивать про здоровье, что да, как и когда, и неожиданно спросила:
– А девичьи дела, когда у тебя?
– А что это?
Покажется странным, но в Советском Союзе рассказывать что-то о менструации было неприлично. Даже врачам. В стране, где равноправие женщин было одним из постулатов общественного устройства, все, что касалось женской физиологии, рождения детей было под жесточайшим табу. Считалось, что это грязно и стыдно. Ханжество было на таком уровне, что сальные анекдоты на армейских вечерах в Доме Офицеров при девочках рассказывать было уместно, а рассказать, что такое менструация было не прилично. Основным местом получения знаний о взаимоотношении половы были подворотни и туалеты. Там же обычно происходил и первый эротический опыт у советских детей. Взрослые упорно делали вид, что детей находят в капусте, и даже врачи у девочек о наличии или отсутствии у нее менструации спрашивали не прямым текстом, а сложными закодированными выражениями, в которых в первого раза было не понять, о чем идет речь. Но всем было ясно: если девочка не знает, значит менструации нет. Отличный метод.
Этого вопроса я раньше никогда не слышала и мне со свойственной непомерно развитой фантазией начали представляться какие-то волшебные вещи, которые у взрослых называются "девичьи дела". Это обязательно что-то правильное, ответственное, где нужно что-то делать, спасать, но это посильно только девочкам. Почему именно девочкам? Не знаю, спрошу потом у мамы и бабушки, раз здесь никто не хочет об этом говорить.
Санаторий мне запомнился очень ярко. Там было интересно, впервые в жизни я увидела класс, в котором были кровати для того, чтобы можно было учиться лежа, и даже места для инвалидных колясок, и не в конце класса, где и так ничего не видно и не слышно, так и еще и перед тобой сидят спинами, а отдельным рядом с удобным расположением парт. Здесь можно было вставать посреди урока и походить, если начала болеть нога от длительного сидения за партой. Нам давали икру в столовой, разные деликатесы, названий которых я не знаю до сих пор. И самое главное, тут было плавание в морской воде, хотя приехала я на третью четверть и море было холодным, в санатории было несколько бассейнов, наполняемых морской подогретой водой, и мы там занимались, прямо в воде, специальной гимнастикой.
Естественно, дела мои пошли на поправку, но вес никак не набирался. Вообще.
– Опять 37 кило. – возмутилась та же самая огромная медсестра. – Даже я уже прибавила полкило, а ты нет!
– А по нормам сколько должна была прибавить? – спросила ее другая медсестра, которая что-то, не отрываясь от бумаг, писала за столом.
– По нормам бы хоть 400 грамм.
– На ночь дополнительно покорми ее, – приказала старшая медсестра за столом.
– Сделаем.
Вечером после отбоя мне принесли огромную тарелку холодной перловой каши.
– Ешь! – приказала необъятная медсестра.
Пришлось послушно все это запихнуть в себя. Полночи я ворочалась и плохо спала, утром чуть свет меня разбудила медсестра, которая была за столом.
– Пошли взвешиваться.
– А можно я в туалет быстренько схожу, очень хочется.
– Потом сходишь.
Еле удерживая, сами понимаете, что, я добежала до сестринской.
– Вставай на весы!
Я встала.
– 37,280.
Она налила стакан воды.
– Пей!
Я расплакалась.
– Я очень в туалет хочу, я терпеть не могу больше.
– Пей, я сказала!!!
Я, стоя на весах, начала пить воду.
Вода тоже не лезла. Я разрыдалась. Очень хотелось в туалет, настолько, что левой рукой я инстинктивно придерживалась за попу, а правой держала стакан воды, пытаясь допить его содержимое.
– Может хватит ее мучить? – не выдержала этой картины необьятная медсестра, - напишем эти 400 грамм ей?
– А потом ты же на меня сама и донесешь за приписки? – возмутилась старшая медсестра, – ничего не случится с ней! Выпьет! Если обосрется сама и уберет!
– Все! 37, 400. Можешь бежать!
Нужно пояснить отдельный момент.
Практически во всех больницах СССР туалет был один на этаж или отделение. Причем даже в святая святых, казалось бы, где туалет так же важен, как операционная, в родильных домах, туалет тоже занимал самое последнее место по важности в иерархии мест. Вторая особенность советских туалетов: в них обязательно невыносимо воняло. И в общественных, и в детских больницах и даже в детском санатории МО СССР. Вонь, очевидно, предполагалась изначально и предусматривалась архитектурным проектом, поэтому все приличные помещения: кабинет главврача, ординаторская и кабинет старшей медсестры, располагались на максимальном удалении от туалета. В таких условиях добежать до него мне не было возможности ни теоретически, ни практически. В тот момент я была счастлива, что меня подняли очень рано и я успела помыть за собой коридор до подъёма.
В тот день у нас был последний урок в школе, нас выписывали и отправляли по домам. Нужно было рассказать учительнице о своих планах на будущее, кем мы хотим стать и наши мечты. Это было стандартное явление в советских школах, "Как я провел лето" и тому подобное. Но учитывая специфику школы, нам не нужно было писать сочинение - многие дети годами не вылезали из больниц, многие учились в гарнизонных школах, где не было половины предметов ввиду отсутствия у офицерского состава жен-учительниц, знавших нужный предмет, так как педколлективы в большинстве гарнизонных школ формировались именно из жен офицерского состава, бывали настолько отдаленные гарнизоны, в которых не было школ вообще, и по этим причинам некоторые мои одногодки написать бы сочинение не смогли вообще. Но программа есть программа, и мы просто рассказывали кем мы хотим стать, когда вырастем.
Мальчики мечтали, что они выздоровеют и будут как папы – военные, генералы, адмиралы флота, министры обороны и т.д. Девочки не отставали от мальчиков – все-таки дети военнослужащих. Когда до меня дошла очередь, я как обычно ляпнула то, что меня беспокоило:
– Когда я вырасту, я буду жить только в домах, где нет тяжелых дверей и буду очень старательно и правильно заниматься своими девичьими делами.
Весь класс залился громогласным хохотом.