Спас в силах(окончание).

Спас в Силах(окончание).

Карандаш по левкасу, Борисов не признавал.

Постепенно контуры Иисуса Христа, с книгой в левой руке, и правой благословляющей, в виде сотен и сотен мельчайших отверстий, видных только при боковом освещении, а также овалы и вытянутые по углам квадраты, в центре которых на престоле и восседал Спаситель, с изображения на бумаге переместились на застывший отполированный левкас. Иконник за последние недели похудел необычайно, еще бы, с репы особо не зажиреешь, но оставался веселым и довольным.

Работа явно продвигалась успешно. Отослав жену с младшими дочерями на пару дней к куме, живущей одиноко в соседнем селе, расположившемся по-над берегом реки Юрмыч, Яков приступил к изготовлению красок - процессу довольно вредному, иной раз и ядовитому.

 Золотую сережку с крупным черным турмалином, вынутую из мочки собственного уха, художник безжалостно растворил в царской водке  и, задыхаясь ядовитыми, кислотными испарениями, изготовил изумительного оттенка драгоценный пурпурный колер. Подобный, говорят, изготовляли древние финикийцы из морских ракушек, да где ж их взять, ракушек этих самых, когда до ближайшего моря и за месяц на лошадях не дойдешь, а если и дойдешь, то море увидишь студеное, северное.

Круглый год во льдах да торосах.… С остальными красками, охрой да белилами, суриком да кадмием, дело много проще было, а когда старшенький, сынок значит, всего лишь за день золотой перстенек в лист тончайшего сусального золота перетянул – расковал, вообще в голос запел иконник - старообрядец, добрым и заботливым сделался.
– Ты чего-то, сынок, в четырех стенах киснешь, ровно девка сосватанная? Сходил бы на площадь, разгулялся б с легонца… Масленица, как-никак…
- Ну, ты тятя даешь!?- изумился тот.

 – Сначала вожжами грозишься, а потом на масленицу погулять спроваживаешь…Тебя и не поймешь…

- Ладно, Ванька, не журись.… Иди, коль отпускаю.…Только пивом не увлекайся.…Не люблю я этого, зело не люблю…

                                                                 ***
…Ближе к осени, Владимир,  вдруг осознал себя сидящим на своем диване, умытым и отдохнувшим и что самое главное,  почувствовал он, что  кто-то его,  словно маленького ребенка,  кормит с ложечки.
- А! Что? Кто здесь?

Проговорил он, устало отмахиваясь от ложки, с трудом узнавая соседа, сидящего у него в ногах с глубокой эмалированной посудинкой, полной горячего супа.

Чуть поодаль, на пресловутом венском стуле, стоял наполненный мыльной, грязной  водой таз, с утонувшим в нем вафельным полотенцем.
– Да  неужто это он меня из этого самого тазика ополаскивал, пока я спал, как последняя  пьяная сука?

Догадался Володарский и покраснел.

 – Это я Володенька, сосед ваш, Самуил Михайлович Бык. Вот решил зайти, подкормить вас малость. Наташа вчера сумела купить несколько штук кижучьих голов, и видите, какой прекрасный суп получился. Интересно, куда уплыл  остальной, теперь уже безголовый кижуч?
Диктор хохотнул, рассмеялся и Володарский, бесцеремонно отбирая миску у соседа и через край, всосал в себя горячий рыбный бульон.
– Ну, так что, господин Бык, будем колоться или как? Зачем вы со своей ухой (кстати, спасибо, очень вкусно) пытаетесь втереться мне в доверие? Что, какие такие военные тайны вы хотите выпытать у своего бедного, спивающегося соседа, художника?
Бык прокашлялся, забрал у художника пустую посудину и, позвякивая ложкой, ответил.
- Понимаете, Володя. Вы мне не безразличны  и как сосед, и как просто человек  и, самое главное, как единственный сын моих хороших знакомых, можно сказать, что друзей.…

Жаль, так рано покинувших нас.

Старик вдруг вскочил и, довольно метко швырнув миску на диван, в волнении забегал по комнате.
- Я, вы слышите, Володя!? Я всегда ожидал, что их увлечение скалолазанием может закончиться чем-то печальным, но чтобы так, что бы оба и сразу.…

Хотя…

Старый еврей остановился напротив письменного стола и внимательно осмотрел погубленную доску.

 - Хотя они любили друг друга  и кто знает, быть может, это самое лучшее, что может предложить природа человеку?  Уйти  на небеса вдвоем с любимым или с любимой, уйти в один день, уйти в один час.… Но даже в память о твоих родителях, а если еще вернее, то именно в память о твоих родителях и моих товарищах, я не хочу, ты слышишь меня, мальчишка, я просто не желаю видеть как молодой и способный мужик,  спивается на корню.  Превращается  в какую-то жалкую амебу, в гнусную падаль, способную на все ради своего гнусного пойла….Надеюсь ты меня услышал?
Они помолчали, замкнувшись  и уже перед уходом, почти перед самой дверью, Самуил Михайлович, как бы промежду прочим бросил, не глядя на мрачную физию своего соседа.
- Да, кстати, Володенька. А с чего это ты, милок, вдруг, да и ушел в запой, к тому же еще столь длительный? Без малого две недели колобродил…

- Две недели!?

 Володарский пораженно вскочил, и отчаянно жестикулируя, глотая слова и звуки, зачастил, словно осознавая, что если он сейчас, именно и всенепременно  сегодня и сейчас,  не убедит в черт знает чем,  своего тихого и престарелого соседа, то все кончено и вся его беспутная, тридцатипятилетняя жизнь прошла, просочилась сквозь пальцы судьбы  совершенно напрасно.

 И кто знает, быть может, ему было бы лучше, в свое время пойти в горы вместе с родителями и там, на холодных и равнодушных ледниках Эльбруса в одночасье погибнуть под снежной, равнодушной  лавиной.
– Понимаете, Самуил Михайлович, я бездарь и недоучка, погубил икону…

Вы меня слышите!?

 Я погубил икону семнадцатого века. Пускай мазню без малейшего намека на искру Божью, пусть,  но эта была мазня семнадцатого века.

  Я был абсолютно уверен, что там, под вторым слоем записи, откроется настоящий, родной, авторский живописный слой.

Я был уверен…
-И что, третьего слоя не оказалось?

Понятливый сосед подошел к иконе и погладил ее старчески подрагивающими пальцами.

- Да…

 Реставратор закурил и подошел к балконной двери.

– Либо его не было совсем (хотя тогда для чего было делать такую хорошую доску!?), либо я его погубил своей химией…Что по большому счету теперь уже все равно.
Старик пригнулся к доске, посмотрел на нее вблизи выпуклыми, в прожилках крови глазами и полюбопытствовал, как бы между прочим.
- А что, Володя, этот самый, тобой столь ожидаемый авторский слой не мог быть смыт кем-то до тебя? Ну в том самом, в семнадцатом веке?

 - Да мог, конечно.…Мог. Хотя кому это было нужно, да и зачем?
Вдруг, что-то, какой-то внутренний взвизг, отчаянно - безнадежный порыв бросил художника к злосчастной иконе, а через мгновенье громкий крик, вперемежку со смехом потряс худощавое Володино тело.
- Ну да, конечно, как я сразу не догадался!?

 Старообрядцы…. Смотрите! Художник чуть ли не насильно пригнул голову диктора к изогнутой доске и показал на ряд мельчайших точек, ни о чем впрочем, не говорящих старику.

- Да неужели вы еще не поняли!?

Поражался повеселевший Володарский.

 – Иконописец нанес графьей Иисуса Христа с двуперстным, старообрядческим благословлением, а на последующих двух слоях,  Иисус благословлял уже тремя перстами. И тогда совсем очевидно, что последующий художник мог либо из собственных убеждений, либо по приказу,  смыть первое, старообрядческое изображение Иисуса Христа.

Молодой человек бесцеремонно поцеловал старика в дряблую, плохо выбритую щеку и, смеясь, пожал ему руку.
– От месткома! От профкома! От себя лично!

 Тьфу ты! - Самуил Михайлович вырвался из цепкого рукопожатия и, гремя посудой, скрылся за дверью.

- Старообрядцы.…Ну конечно же старообрядцы! А я то в запой…Слабак!

Прошептал утомленно художник  и вдруг повалившись на пол, горько и безутешно разрыдался.

                                                                               ***
Несмотря на предупреждения стрельцу о своей якобы медлительности в работе, в действительности роспись иконы протекала довольно живо. Икона на глазах превращалась в истинное произведение Русской православной иконописи.

Ярко белые развевающиеся одежды Спасителя казались живыми, осязаемыми - настолько четко Яков сумел показать еле заметные переливы теней и полутонов, складок и еле приметных морщинок. Пурпурно - красный квадрат со слегка вытянутыми концами, на фоне которого белый хитон Христа казался еще более чистым, символизирующий землю, заканчивался на творении Борисова изображением  ангела, льва, тельца и орла – тайных символов евангелистов, спешащих разнести спасительное учение по всей земле. Красный квадрат художник вписал в синий овал, расписанный еле заметными ангелами. Овал этот в православной иконописи символизировал духовный мир, окружающий землю, а чисто пурпурный ромб, написанный поверх овала, изображал мир невидимого, простому иконописцу неизведанного.
Супружница Якова Борисова, Мария, ходила по избе с просветлевшим лицом и нет-нет, да бросит взгляд, полный любви и гордости на суженного своего, атамана и кормильца, мысленно примеряя богатую, боярским женам разве что доступную,  меховую душегрейку, с лица облицованную дорогим бархатом.

Скорняк, сука, просил за душегрейку эту аж восемь гривен и один поцелуй в щеку. Этот – то поцелуй и смущал больше всего нестарую еще Машу: Тюмень - городишко небольшой совсем, утром поцелуешься, к вечеру уже муж тебя за измену нагайкой до смерти запорет. И никто, ни родственник, ни воевода не заступятся: баба она баба и есть.
…Дольше всего пришлось поработать художнику над ликом Иисуса Христа. Яков хотел воплотить, объединить в лице Спасителя и смирение всей православной церкви, и красоту Христа как человека и бога, и всепрощающую жертвенность и неземную мудрость.…Но лик не давался и художник в поисках его каждое утро, раз за разом смывал все то, что он написал в ночь до этого. …Борисов впал в уныние, замкнулся и не заметил, как гонения на старообрядцев начали проводиться на земле русской все активнее, а наказания раскольникам определялись все более и более жестокие. Довольно терпимый к раскольничеству Алексей Михайлович, прозванный Тишайшим, почил в Бозе  и у власти оказались старший сын его Федор и царевна Софья.

 Вот когда разгул по истреблению старообрядцев, пыткам и ссылкам их вместе с семьями в земли каторжные,  разыгрался в полную меру.

 Даже указом Патриарха Иокима отменялось почитание святой Анны Кашинской – чего уж было ожидать остальным, простым смертным. Но Якунька Борисов, Лепехин сын, ничего этого словно и не замечал. Лик Иисуса у иконника не получался хоть ты тресни.
В начале мая, одна тысяча шестьсот семьдесят седьмого года от Рождества Христова, под вечер, ввалившись в свою избу после долгой раскаленной бани, уставший и распаренный Яков Борисов случайно увидел свое отражение в небольшом обломке зеркала, лежащем на столе, рядом с почти законченной иконой. И хотя зеркала на Руси в те годы считались заморским грехом, но в работе иконописца они частенько применялись. Измученное долгим постом и недосыпанием лицо казака, чистое и суровое, показалось художнику настолько схожим с искомым им так долго образом лика Спасителя, что он, как был в исподнем, так и сел за работу и уже в полночь икона была готова. Положить же сусальное золото на нимб и залить теплой олифой просохшую доску, было делом нескольких минут.
Ранним воскресным утром, когда ночной мрак еще только-только начинал уползать в глухую непролазную тайгу, Ивана, старшего сына художника,  разбудил смертельно усталый, но радостный отец.
- Дуй-ка ты на охоту, Ванька. Какой-никакой, а дичинки мне принеси. Мяса хочу. Свежатины.

Закончил я икону-то, Ванюша. Закончил. Как олифа высохнет, так к воеводе ее и отнесу.…А сегодня пить буду.… Устал я Ваня, сильно устал.

                                                        ***

Володарский решил написать икону по возможности теми же материалами, какими могла быть написана та самая, первая, старообрядческая икона и в том же самом стиле, благо, что тот, неведомый иконописец вместо туши или, к примеру, серебряного карандаша,  использовал метод графья, мельчайшие проколы которого хорошо были видны при боковом освещении.
Призаняв у соседей червонец, Володя сходил в баню, постригся и подравнял отросшую в последнее время бородку, а на последние деньги, на центральном рынке прикупил с десяток деревенских яиц, с крепкими, темно-оранжевыми желтками для темпер.

 Самуил Михайлович, да и супруга его, захаживали в гости к художнику по тому или иному,  частенько надуманному поводу.

Они с тревогой замечали, что с реставратором происходит что-то неладное, хотя тот и бросил пить, да и к сигаретам заметно остыл, но во взгляде, да и в поведении Володарского появились странные черты, откровенно пугающие проживших долгую жизнь, соседей.

В душе Володи похоже начался странный и страшный период перевоплощения современного человека в того самого иконописца, в того мастера, что работал более трехсот лет назад.
Володя предпочитал теперь работать только по ночам, иной раз заговаривался и мог по несколько дней не выходить из своей комнаты. Все чаще и чаще, во время коротких снов, ему снились объятые бушующим и ревущим пламенем дома и люди.

 Все чаще и чаще в своих сновидениях он пытался вытащить из пламени хотя бы детей, но обычно огненная кровля накрывала его вместе с остальными, и он просыпался в слезах, крестился и громко во весь голос молился. Причем в молитвах этих иной раз проскальзывали незнакомые ему доселе слова и целые фразы на старославянском наречии. Сердобольные соседи иной раз уговаривали его выйти прогуляться, но прогулки художника с каждым разом становились все короче и короче. По мнению старого еврея, Владимир слишком переутомился, супруга же его, Наташа считала, что Володарский медленно, но неуклонно сходит с ума.

Тем ни менее икону Владимир все ж таки закончил и залив ее олифой, поставил под углом на свой видавший виды стул, что бы излишки покрытия постепенно стекли с доски, и ни одна морщинка высыхающей олифы не могла случайно испортить удачную и совершенную работу мастера…
                                                                     ***
Осторожный, чуть слышный стук в дверь,  разбудил чутко спящего, легкого на подъем иконописца.

Вбежавший в светелку десятник Федор Коромысло,  истово закричал, сгоняя остатки сна с остальных, Якунькиных домочадцев.
– Спасайся Яков, беги. Сюда с минуту на минуту прибудут монахи, верные слуги Митрополита Тобольского, Игнатия.

С час назад я их видел возле брода через Юрмыч, что близь Киргинской слободы…
- Вона как!? А ты случаем не блядословишь?

Скривился Борисов, скрипнув желтым, крепким зубом.

– И с чего вдруг ты помочь-то мне удумал? Али к нам, в раскольники перебежать решил?

- Ну и на кой ляд мне тебе врать?- Удивился Коромысло.

- Что я тебе баба худая, али мытарь какой, что бы блядь здесь заливать? Сказано идут, значит идут. Вона, сам в окошко посмотри.

Художник припал к оконцу и сквозь слюдянистые стекольца окна заприметил колыхающиеся в метрах двухстах от его дома черные силуэты монахов, богато освещенные многочисленными факелами…
- Многовато будет на нас с сыном…

 прошептал он и вновь подозрительно взглянул на Федора Коромысло.

- Ну, что приумолк,  стрелец? Аль выведать от меня что хочешь?

 Так я самый простой казак, по посольским приказам,  да боярским хоромам не хаживаю, секретов никаких не ведаю, окромя разве иконописи.

 Зачем к простому иконнику пожаловал, признавайся?
- Вот за это, за иконописный талант твой я и пришел предупредить тебя, Яков. А дальше сам думай, как поступить.…

Ну а пока прощевай, Борисов, Лепехин сын. А насчет того, что бы я, стрелецкий десятник, к вам, в раскольники перебежать надумал, это ты, паря, удачно пошутил.

Он коротко хохотнул и направился к двери.

- Прощевай, Яков.
- Ну и тебе не хворать, Федька.…Ступай.

 Казак с шумом задвинул на дверях тяжелый засов и осмотрел оробевших сродственников.

- Ничего родные вы мои…Ничего. За ради Бога нашего единого смерть примем, но чертовой фигой они нас креститься все равно не заставят.…Уж лучше я сам с вами покончу, чем палачам монастырским  отдам. Простите меня, коли обидел вас когда, а теперь за молитву.

Он осторожно взял лежащую на столе икону, с липкой еще пока олифой, осмотрел ее любовно и, приоткрыв заслонку остывшей за ночь печки, положил доску в пропахшее березовым углем, прокопченное  ее нутро. Вся семья, стоя на коленях, истово молилась и лишь малолетние девчонки нет-нет да всхлипнут  испуганно и затравленно.

А за окнами уже носились тени монашеских фигур, да факельные, дымные огни виднелись сквозь щели в дверях и над порогом.

 - Открывай Якунька, открывай двери, сука раскольническая!

Над тобой митрополит суд учинить желает! Для тебя и выродков твоих,  давно уже дыба в монастыре Успенском сооружена.

 Выходи собака!
- А ты войди коли сумеешь!

Громко захохотал казак, выбив небольшое слюдяное оконце, выставил заранее заряженную пищаль с тлеющим фитилем. Раздался громкий глухой выстрел и сразу же резкий  предсмертный крик возвестил о том, что пуля попала в монаха. 

Так же в  закричали и несколько мужиков, оказавшиеся рядом с чернецом. Брызги горящего пороха,   ошметки тлеющего пыжа,  да и сам звук выстрела, напугают кого хочешь…

Богомаз отбросил в сторону  бесполезную более пищаль, вновь засмеялся страшно и громко,  и, схватив из-под печки крынку церковного масла, хлобыстнул им пол и стены своего жилища…
- Прости, прости, Машенька, не могу я иначе, не могу,…Уж лучше я сам вас…

 Мужик поцеловал прохладную, мокрую от слез щеку супруги, хлопнул старшего сына по жесткой, напряженной спине и, сграбастав в охапку в ужасе кричащих близняшек, подпалил дом изнутри.

 

«Отче нашъ, сущій на небесахъ!
да святится имя Твое;
да пріидетъ Царствіе Твое;
да будетъ воля Твоя и на землѣ, какъ на небѣ;
хлѣбъ нашъ насущный дай намъ на сей день;
и прости намъ долги наши, какъ и мы прощаемъ должникамъ нашимъ;
и не введи насъ в искушеніе, но избавь насъ от лукаваго».

 

-Ну и где же Якунька, где этот бывший иконник, кистью своею церковь осквернивший!? Где домочадцы его!?

 Митрополит  Сибирский и Тобольский, Игнатий Римский –Корсаков,   встретил своих посланцев возле алтаря небольшой каменной церквушки в Успенском монастыре, при которой содержалась его келья.

Монахи упали на колени, с ужасом глядя на огромного, широкого в плечах отца Игнатия, стоящего перед ними в простой, застиранной рясе.
- Не успели мы отче.…Ты уж не гневайся.

Якунька Борисов, Лепехина сын,  подпалил  и себя, и всех своих домочадцев…Никого в живых не оставил, супостат!

- Спалил, говорите?

Римский - Корсаков перекрестился  и устало присел на каменную ступень перед царскими вратами.

 – Ну а где его доски лицевых Апокалипсисов?

 - Тоже сгорели.…Даже огарочка мы не обнаружили на пожарище.

Вот только в печке, под заслонкой Спаса  в силах нашли…

Огнем как ни странно совсем не подпорченного.…Видать  недавно писанная. Олифа еще свежая совсем.

 Митрополит приподнялся, взял доску в руки и долго всматривался в изображение Иисуса, осеняющего грешных и суетных рабов своих двуперстным крестом…
Жаль. Несомненно, даровитый был иконник.…

Жаль…

Монах бросил икону на пол и, уходя, приказал.

- Изображение смыть и написать Спаса заново…Иконописцы -то  у нас найдутся?

 – Как не найтись? - Проговорил старший из воинов-монахов и наклонился за иконой.…

- Найдется коли не так…. Есть один из наших, из чернецов.…Хотя конечно послабее против  Якуньки – то будет.

Послабее.

- Ну, вот пускай завтра с утра и займется, пока олифа окончательно не схватилась.

 Митрополит оглянулся, осмотрел все еще стоящих на коленях монахов и скрылся в алтаре.

                                                                             ***
Громкий стук в дверь вывел художника из состояния близкого к прострации. С трудом передвигая ногами, Володя подошел к двери и повернул ключ. Перед ним в черных монашеских рясах, опоясанных широкими кожаными ремнями с висящими на них потертыми ножнами, с непроницаемыми масками на пергаментных лицах, заполняя собой небольшой коридорчик коммунальной квартиры стояло с десяток монахов-воинов. Первый из них, с вздорно-неприбранной бородой и тяжелым серебряным  наперсным крестом, висевшим поверх рясы, проговорил, неодобрительно глядя в глаза Володарскому.
- По повелению Господа Бога нашего и приказу митрополита Тобольского Игнатия Римского-Корсакого, мы, его верная челядь, пришли за тобой, раскольник-беспоповец и атаман верхотурских беломестных казаков,  Якунька Борисов, Лепехина сын. 

Дабы ты в присутствие нашем и лично митрополита,  признался в ересях своих и осквернении церкви, а также в амренском единобесии.

Доски с изображением «Лицевого Апокалипсиса» митрополит обязал тебя, иконник Якунька Борисов, прихватить с собой,  чтобы  уже там, в святом монастыре Божием,  предать  их спасительному и все очищающему огню.

Собирайся, Якунька, тебя ожидают в Далматовском Успенском монастырце.

Кстати и отец твой, после пострига Боголеп,  также ожидает твоего появления. Поспешай!
Отброшенный от двери внезапным появлением монашестующих стражников, художник с криком отчаяния заметался по комнате.
-Успели! Опередили инославцы! Опять опередили…Огня! Да дайте ж мне огня Бога ради! Сжечь, сжечь разом халупу эту со всеми гонителями Веры истинной! Сжечь!
– Он наконец-то нашел полупустой спичечный коробок, но спички вспыхивать не желали, ломались с тихим презрительным треском, марая  коричневой серой,  влажные, потные пальцы художника.
Озлобленный реставратор швырнул бесполезный коробок в сторону монахов и бросился к балконной двери, но внезапно споткнулся о ножку стола и рухнул на диван, насквозь пропахший табачным дымом и похотью, сотрясаясь в приступе истерии…
- Володя, что с вами!? Вы в порядке!?

Это же мы, соседи ваши: я, Самуил Михайлович и Наташа.

Мы уезжаем и решили зайти к вам, попрощаться.

Володарский затих, с усилием приподнялся на дрожащих руках и, повернувшись, осмотрел скорее недоверчиво, чем озлобленно,  чету стариков, стоящую перед ним.
- …Это вы!? Вы уезжаете? Куда?
- Как сейчас стало принято говорить - на историческую Родину.

В Израиль. Ну а там, как карта ляжет…Даст Бог и умрем в один день…

Бывший диктор,  несколько старомодно поклонился и, взяв под локоть супругу, тихо вышел из комнаты.
Сквозь распахнутую балконную дверь в комнату ворвались морозный воздух яркого зимнего утра, звон трамвая на стыках рельс и громкий пьяный говор дворника под окном.
А на треноге, высоком деревянном станке,  сияла подсыхающей олифой, сусальным золотом и киноварью,  возрожденная талантом художника икона.
Обессиленный нервной вспышкой, в морозной и полупустой комнате, на огромном черном кожаном диване,  сидел опустошенный и уставший мужик и, не сводя с иконы глаз, покрасневших и влажных, думал отрешенно.
- Что ж, наверное, очень неплохо,  умереть в один день со своей любимой женщиной, где-то на   настоящей,  исторической  Родине…