"Спас в силах", или да что с тобой, Володя?
«Спас в силах» или да что с тобой, Володя!?(начало)
Володарский проснулся, с отвращением втянул носом горячий воздух комнаты, настоянный на несвежих носках, мочи соседского кота, возымевшего привычку метить возле двери и кислой вони горящих торфяников.
Заранее страдая от повседневного алкогольного однообразия и безнадеги, он попытался расклеить слипшиеся от пьяного гноя ресницы.
Голая спина потно и неуютно-холодно, прилипла к потертой коже старинного дивана с зеркальцем и полочкой под слоники.
Диван этот он ненавидел всей своей душой и каждый год собирался с ним расстаться, но выбросить его отчего-то не решался. Терпел.
То ли в память о родителях, то ли из-за глупой своей мечты сшить из диванной кожи шикарное, до пола пальто как у Штирлица, то ли просто в связи с элементарной ленью. Диван был, неподъемен…
Володя опустил длинные мосластые ноги на пол и все еще в полусне направился в ванную, придерживаясь руками за стены.
За соседской дверью царила тишина, но как ни странно, именно эта тишина с головой выдавала чье-то затаенное присутствие.
Соседи, бездетная еврейская семья, годами экономя на всем, собиралась в ближайшем будущем кануть в счастливое жаркое невесть - куда, но чем ближе подходила дата их отъезда, тем запуганней они себя чувствовали в родной квартире.
Володарский, мысленно поздоровавшись с ненавязчивыми соседями, ввалился в ванную комнату.
В ненормально огромном помещении, холодном и гулком, с маленькой лампочкой под облупившимся потолком, сама чугунина с облезлой и побитой эмалью, казалась жалкой и грязной, хотя соседи ежедневно драили ее содой и керосином.
Отбросив в сторону трусы, Володя забрался в ванну и, включив горячую воду, тут же, стоя, помочился себе под ноги. Газ в колонке гудел и сердито шипел, но из плоско-вогнутой, словно соцветие переспевшего подсолнуха, головки душа, вода сочилась откровенно прохладная.
– За что же мы в сорок первом, тире сорок пятом годах, в окопах-то гнили?
Вслух поразился Володарский и, громко фыркая и ухая, начал широкими ладонями с длинными узловатыми пальцами размазывать воду по худощавому, почти безволосому телу.
Пьяная, потная дрожь, колотившая долговязую фигуру парня, отступила, и даже обязательная головная боль, кувыркнувшись для порядка несколько раз где-то в затылке, утихла, а вскоре и совсем исчезла.
Отключив воду, Володя, размахивая трусами, словно полинялым знаменем черносотенцев, как был голышом, прошел в свою комнату, оставляя на потертом паркете влажные следы босых ног.
Выйдя на маленький, забитый всяческим барахлом балкончик, он закурил, блаженно щурясь на яркое, жаркое солнце, громко выдыхая табачный дым.
Взъерошив жесткую , слегка пообсохшую шевелюру, Володарский счастливо улыбнулся и, шагнув в мрачную духоту комнаты, резко остановился, все так же глупо и радостно улыбаясь.
Напротив дивана, на единственном в комнате венском стуле, чуть наклонно, стояла большая, изогнутая от времени икона.
- «Спас в силах»…
Отрешенно прошептал Володя, и суетливо натянув трусы, присел на диван.
– «Спас в силах»…
Повторил он уже несколько громче и с силой зажмурил глаза.
***
…Тяжелая, обитая кошмой дверь, распахнулась и в жарко натопленную избу, в клубах холодной изморози и снежной крупы, ввалилась долговязая фигура в темно-красного бархата шубном кафтане с высоким пристяжным воротником и в меховом клобуке, из-под которого почти до лопаток змеилась толстая, припорошенная снегом коса.
Долговязый снял шапку и, недовольно глянув на черные, старообрядческого письма иконы, все ж таки перекрестился, хотя и тремя перстами и лишь только потом, расстегнув длинный ряд перламутровых пуговиц кафтана и сбросив с плеч остатки снега, повернулся к хозяину дома.
Тот сидел за грубым столом и неторопливо, небольшим бронзовым пестиком, перетирал в порошок желтую глину, горкой насыпанную в оловянной плошке.
– Не ты ли будешь иконописец, Якунька Борисов, Лепехин сын? Осипшим с мороза голосом проговорил вошедший, нетерпеливо отодрал с густой бороды сосульки и, пододвинув ногой к столу, рядом стоящую небольшую лавку, присел напротив.
Без спроса и позволенья.
- Допустим, что Яков Борисов это я и буду.
Хмыкнул беззлобно Лепехин, нимало не смущаясь, что сидит перед незваным гостем в одних ноговицах . обрезанных по щиколотки.
Колени чулок, светились потертостями от долгих молитв на округлых, шишковатых коленях.
Босые ноги иконописца с желтыми и длинными, слегка загнутыми вовнутрь ногтями безмятежно покоились в небольшой деревянной шайке, до половины, наполненной горячей водой.
– А ты-то кто будешь, паря? Сам знаешь: незваный гость хуже татарина.
Гость приподнялся из-за стола, значительно перекинул косу через плечо и назвался, громко и гордо.
- Ты, Якунька, можешь величать меня запросто: Федором Коромысло, или если пожелаешь по всей форме, то десятником при стрелецком войске Тюменском. А появился я по приказу воеводы Семена Жеребцова. Слыхал, небось, про такого?
- Слыхал…
Яков коротко хохотнул, воинственно дернув в сторону десятника рыжей, нечесаной бородой. Вода в шайке булькнула злобно и тревожно.
- Как не слыхать, когда пред тобой, десятник, сидит атаман Верхотурских, Беломестных казаков. Я паря, еще лет семь назад с Семеном твоим бражкой баловался, когда мы с ним, почитай, весь Каменный пояс на брюхе проползли в поисках ватаги лихих татар – душегубцев.
Десятник, пораженный самоуверенным голосом самого обыкновенного, казалось бы, иконника, быть может, впервые внимательно присмотрелся к сидевшему перед ним мужику.
Широкая, густо поросшая рыжей шерстью, с деревянным резным крестом на кожаном шнурке, грудь иконописца белела невесть, когда затянувшимися сабельными шрамами, а в руках его, расслабленно лежащих на испачканном красками столе, чувствовалась необычайная сила. Позади художника, на железном крюке, вбитом в бревенчатую стену, висела богато разукрашенная чеканкой пищаль, большая и несомненно полностью снаряженная.
– Да как же та?
Удивился стрелец
.- Иконописец и вдруг атаман?
- А это, милок, одно другому совсем даже и не противоречит.…Вспомни, сколько чернецов, монахов, на войнах да в стычках с супостатами погибло? Не счесть.…А я всего лишь богомаз, с Божьей помощью, конечно.…
Ну, так я и не понял, на кой ляд, я вдруг воеводе Семену Жеребцову понадобился?
Федор Коромысло, кивнув успокоительно головой и выйдя из-за стола, направился к двери, чтобы уже через минуту вновь появиться с большим, запорошенным снегом, свертком в руках. Аккуратно развязав расписную бухарскую шаль, десятник положил перед Борисовым большую, идеально ошкуренную доску.
– Вот, воевода просил тебя на этой доске икону написать, чтобы тот ее смог в дар Тобольскому князю Федору Телятевскому преподнести, за что дает тебе сейчас пять рублей серебром и три после, как закончишь. Он сначала хотел и левкас на дерево навести, да вовремя опомнился: слыхал где-то, что, мол, ты, Яков Борисов, Лепехин сын, сам привык подобное совершать и поостерегся.
Десятник вытащил из-за пояса небольшой шелковый мешочек с серебром и положил его перед иконописцем.
- Ты уж, Яков, постарайся.
Голос стрельца утратил свою твердость, стал тихим и просительным.
-Воевода очень на тебя надеется…
Борисов вытер о штаны грязные руки и любовно провел пальцами по аккуратно сработанному двойному ковчегу, прямоугольному углублению по центру доски.
- Ну а то, что я раскольник - беспоповец, его, воеводу твоего, не смущает разве? Не проще ли кого из московитов для этой работы нанять? Из инославных.… Вон их сколько, за Яиком.…Не счесть.
- Не хочет…
Ответил Федор Коромысло, вновь присаживаясь.
- Не хочет…
Повторил за ним атаман и снова погладил заготовку.
- Ну а про то, что я не в пример иным медленно пишу, да и к тому же атаманство мое так же времечко отнимает, он догадывается?
– Наверное, догадывается.
Подтвердил десятник, просительно заглядывая в лицо казаку…
- Ну и как, возьмешься?
-Липа…
Улыбаясь, прошептал иконник, втянув носом еле уловимый запах ошкуренного дерева.
- Старая, хорошо просушенная липа.
***
Большая, почти метровая по высоте доска, неизвестно откуда появившаяся в его комнате, невольно приковывала внимание Володарского, профессионального художника - реставратора.
В иное время Володя давно бы уже вплотную принялся за осмотр иконы, но сейчас, когда ее появление для него оставалось загадкой, что-то необъяснимое, чуть ли не животный, суеверный страх сдерживал его порывы. Володарский, набросил на худощавые плечи длинный, полосатый халат, которым в его доме разве что пока не мыли полы и направился к соседям…
- Ребята.
Соседская дверь задрожала под напористым стуком.
- Соседи, спите что ли!? Ко мне вчера ночью никто случайно не заходил?
Сквозь плотную тишину послышался негромкий шорох, шуршание подбитых войлоком домашних туфель соседа, Самуила Михайловича Быка и многократно крашеная дверь распахнулась.
На пороге комнаты, стоял сосед, в примерно таком же длинном , и ровно столько же замызганном полосатом, как и у Владимира халате, что делало мужчин удивительно схожими.
Разве что обладатель второго, был на голову ниже долговязого Володи. Самуил Михайлович Бык, грустно осмотрел расхристанную фигуру Володарского и хорошо поставленным голосом(в свое время, он почти сорок лет проработал на радио, но после выхода на пенсию, привычка старательно и четко проговаривать каждый звук у диктора-пенсионера, осталась) проговорил тихо.
– Нет, Володенька. Никто к вам ночью не приходил. Мы бы обязательно услышали, сами знаете, какие у нас тонкие стены. Но вот то, что вы до трех часов ночи сами с собой разговаривали, совершенно точно…
- А что я говорил?
Неожиданно испугавшись, прошептал художник.
-Да ничего особенного…
Бык шагнул в полутемный коридор коммуналки и прикрыл за собой дверь.
– Ругались громко. Матерились. А потом выбежали на балкон и всему кварталу сообщили, что вы художник от Бога и вам на всех, прошу прощения, насрать…
- Насрать!?
– Да, Володя, именно так, именно насрать.
- Спасибо, Самуил Михайлович…
Володарский узлом затянул пояс халата и направился к себе…
- Спасибо.
Еще раз поблагодарил он старика и прикрыл за собой дверь.
Ничего казалось, не изменилось за время его отсутствия в его комнате: тот же ненавистный диван, тот же пыльный, рассохшийся паркет, те же подрамники, хаотично развешанные на вбитых в стену гвоздях и те же безвкусные так называемые «шаляпинские» обои, кое-где отслоившиеся и замызганные.
Все-то же самое, но.…Но вот только луч солнца, да-да, именно луч солнца, упав на стоящую напротив дивана икону и, отражаясь от ее матовой, темной поверхности, казалось, освещал комнату ненастоящим, нереальным светом…
- Вот значит как: художник от бога…
Выдохнул Владимир и впервые подошел к иконной доске.
На склонившегося Володарского, с затаенной болью, все понимающе и всепрощающе, крупными, грустными, еврейскими глазами взирал Иисус…
- Спас в силах…
Прошептал Владимир, обтер вспотевшие ладони о полы халата и, взяв икону, направился к дивану.
***
…Как только дверь за ушедшим десятником закрылась, большая и казавшаяся пустой изба иконописца вдруг оказалась битком заполненная людьми.
Откуда-то с печки вспорхнули две девчушки-близняшки, лет семи-восьми. В светлых портках до пола, из-за шторки вышел молодой парень, с уже пробивающейся бородкой (по облику , явно атаманский сын), а из соседней комнатенки, скрипнув легкой дверкой, не торопясь вошла, покачиваясь при ходьбе словно барыня, довольно крупная женщина в голубой душегрейке, расшитой мелким речным жемчугом, наброшенной поверх белой рубахи.
Богатые, светло-русые ее волосы, скрывал шитый золотосеребряными нитями, округлый волосник.
В крепких, сильных руках женщины, исходил паром, ярко начищенный мелким речным песочком, небольшой, литров на пять, сбитенник.
В мгновенье пластины слюды в окнах запотели и под потолком поплыл сладковато-пряный, настоянный на малине и пихте запах сбитня.
- Не пей пива кадушку, а выпей сбитня кружку.
Борисов выпростал из воды покрасневшие ноги и, хлопнув ими, друг о дружку, поднялся. Почти не обращая внимания на крутой кипяток, иконописец, не торопясь, мелкими глотками выпил почти полную кружку сбитня, вышел из-за стола, подошел, пачкая влажными босыми ногами старательно выскобленный деревянный пол, к небольшому домашнему алтарю и, натянув через голову белую праздничную рубаху, проговорил негромко и веско.
- Сегодня скоромный день. С завтрашнего дня объявляется строгий пост. Я начинаю писать икону по заказу Тобольского князя Федора Телятевского. А теперь помолимся. Все…
«Боже, милостив буди мне, грешному. Создавыи мя, Господи, и помилуй мя
Без числа согреших, Господи,помилуй и прости мя грешнаго».
Все большое семейство Борисовых, послушно грохнулось на колени, четко во всю грудь накладывая крест двумя перстами.
Помолившись, семья вкусно и сытно отобедала и лишь после того, как все напились сбитня с крупно нарезанным, почти белым, засахарившимся медом, атаман вышел из-за стола и, оглядев домочадцев, пробурчал сурово.
- Кого спымаю за нарушением поста - запорю вожжами.
Вы меня знаете…
Мастер, сработавший доску под икону, был явно высокого толка. Это Якунька заметил сразу, еще вчера, а сегодня, рассматривая при утреннем свете заготовку, только радостно покрякивал, да напевал вполголоса что-то воинственное, казачье. Несмотря на то, что доска была сработана лишь топором, да долотом, аккуратность и точность в размерах поражали.
Две широкие липовые доски-делянки, из которых была собранна заготовка, подходили друг к другу идеально, казалось, что даже годовые кольца на их шелковистых поверхностях совпадали, а шпонки на обратной стороне иконы были настолько аккуратно врезаны в основное тело досок, что казались единым телом.
« Господи Иисусе Христе, Боже наш, Сый неописан по естеству Божества, и ради спасения человека в последние дни от Девы Богородицы Марии неизреченно воплотивыйся, и благоволивый тако во плоти описуем быти, иже святый образ пречистаго лика Твоего на святом убрусе напечатлел еси»…
Неспешно и обстоятельно прочитал мастер святую молитву ко Господу перед началом работы и лишь потом, перекрестившись, принялся за изготовление левкаса. На то, чтобы паволока, тонкая льняная ткань, приклеенная костным клеем к лицевой части иконы идеально просохла, ушло двое суток, но мастер, настроенный на долгую и кропотливую работу, не унывал.
Скорее, он даже посветлел лицом, впрочем, как и вся его семья. И то сказать, на деньги, оставленные десятником Федором Коромысло, старшему сыну атамана, Ереме, куплена была знатная лошадь-трехлетка и сбруя, сплошь бычья кожа, да мельчайшая серебрёная зернь.
Пять целковых по тем временам - деньги серьезные.
Сам же мастер эти дни тяжелым пестиком в бронзовой ступке размалывал в мельчайшую пыль белый мел, главную составную будущего левкаса, грунта, что накладывается на доску поверх паволоки. Уже к субботе, ярко-белая, словно мраморная доска, сияя свежим, попахивающим олифой и медом левкасом, сохла вблизи чуть теплой, по этому поводу реже, чем обычно, протапливаемой печки.
Домочадцы, зная тяжелую руку отца и мужа, все последующие дни бесшумными тенями передвигались по дому.
А как иначе?
Художник сам, по собственному разумению и чутью выбирает сюжет будущей иконы, коли ни Тобольский князь Федор Телятевский, ни стрелецкий воевода Семен Жеребцов, в заказе своем твердость не проявили. И лишь в воскресенье, ближе к вечеру, художник в последний раз промерил пальцами высоту и ширину доски и любовно проведя щекой по «слоновой кости» левкаса, прошептал, глядя сквозь слюду оконца на темно-фиолетовые языки метели:
- А напишу- ка я с Божьей помощью, «Спаса в силах»…Ей, ей, так я и сделаю.…Как пить дать: «Спаса в силах»…
***
Яркий свет настольной лампы осветил икону, лежащую на столе.
В полутемной комнате, в круге этого желтоватого, жаркого света казались одушевленными и сама икона, и нервные пальцы художника, ощупывающие и оглаживающие изогнутую доску, словно впервые познающие незнакомое и податливое тело будущей любовницы.
Володя сразу же почувствовал странную дисгармонию между старательно, и умело вырубленной доской и неаккуратно, вульгарно, а скорее просто бездарно выполненной росписью. Вместо благородного золота по нимбу растеклось нечто сходное с дешевой бронзовой краской, а складки одеяния Иисуса не парили в небесной, лишь ангелами посещаемой выси, а лежали тяжелыми, словно промокшими буклями…
- Быть не может, чтобы такую доску отдали под растерзание подобному маляру.
Несомненно, надпись поверху.
Володарский отошел от стола и, закурив, направился на балкон. Москва копошилась под ним, уставшая от летней жары и бесконечной никчемной сутолоки.
За стеклом соседского окна в комнате бывшего диктора мелькали тени.
– …Пальцы ходуном ходят, пойти, что ли, к ним, спросить водки, поправиться?
Подумалось художнику.
– У них наверняка найдется.…А нет, так в магазин нужно спуститься. Да и перекусить было бы не вредно, или чаю хотя бы…
Володя отбросил окурок далеко в фиолетовые сумерки и с усмешкой поймал себя на том, что он всеми правдами и неправдами оттягивает начало работы над иконой.
- Да что с тобой, Вовка!? Никак ссышь!?
Крикнул он в равнодушную темноту и, хлобыстнув балконной дверью, направился к соседям.
…Верхний слой краски, вместе с покрывающей его олифой, разопрев под тряпицей, смоченной скипидаром набух и сморщился, словно кожа старухи.
– Ну и что ты мне сейчас покажешь, милая?
Поинтересовался у иконы Володя, аккуратными движениями скальпеля снимая лоскутки краски. После выпитой водки к нему вернулись уверенность в движениях и расположение духа.
- Да не боись, родная, я аккуратненько тебя раздену.…Не боись.
Живопись, представшая перед глазами художника, вновь его разочаровала своей безвкусицей и обыденностью.
Даже протертая льняным маслом, икона не заиграла, как подобает настоящему произведению искусства семнадцатого века, а то, что доска принадлежит явно допетровской эпохе, Володарский понял уже давно. Олифа, которой покрывались иконы на Руси, обычно темнеет лет через сто, ну а если доске больше трехсот лет, значит и слоев краски может быть не меньше трех. Все это было очевидно, хотя риск испортить первый, родной живописный слой теперь увеличивался многократно, но оставлять эту лубочную улыбку Спасителя, эту неестественно изогнутую его руку, эти плакатные, грубые линии, очеркивающие одежды?
Нет. Никак невозможно! Даже в те времена, когда руки Владимира по молодости и неопытности, еще не поимели той легкости движений, а в душе и голове его не было тех знаний, того необъяснимого чутья, присущих только выдающимся мастерам своего дела, даже и в те годы, он бы не пошел на подобное, а уж теперь…
Уже рассвело и свет лампы померк и поблек, а Володарский все еще сидел за столом, в полном отупении и смертельной усталости.
За стенкой заработало радио, кто-то вышел в коридор, на кухне зашипел газ, громкий жестяной звук мусоропровода в подъезде возвестил всему дому о новом рабочем дне и лишь в комнате художника тишина, пропитанная запахами растворителя, льняного масла и перегара, медленно переливалась из угла в угол.
На письменном столе, словно издеваясь над самоуверенным реставратором, вобрав в себя весь свет настольной лампы, светилась старинной слоновой костью, отполированного левкаса древняя икона, вернее сказать: древняя заготовка под икону. Третьего, столь ожидаемого Володарским художественного слоя, на иконе не оказалось. И даже внутри ковчежца живопись отсутствовала, лишь мельчайшие трещинки, кракелюры, подтверждающие возраст иконной доски разбегались по выгнутой поверхности. Владимир поднялся, закурил, и равнодушно стряхивая пепел на паркет, широким шпателем сгреб со стола в полупрозрачный пакет инструменты реставратора, склянки с растворителем и маслом, кисти жесткой щетины и мягкие обрезки фланели.
По большому счету, сейчас он мог бы выбросить и икону, но что-то, какой-то чуть слышный укор совести остановил его и мгновенье подумав, он шагнул на балкон и резко, без размаха, выбросил пакет в серые от пыли кусты сирени. А уже через час, вливая в себя теплую, отчаянно отдающую резиной водку из плоской бутылки, он сидел во дворе дома, на бортике детской песочницы, плакал, бессмысленно и горько, размазывая пьяные слезы по рябоватому лицу, под недоуменно-презрительные переглядывания отдыхающих в тени старушек…
***
По всему Яику, Сибири и бескрайним Даурским просторам, с гиканьем и разбойничьими пересвистами, неслась хмельная и бесшабашная, Широкая Масленица.
Соликамск, Чердынь, Оса, Верхотурье, Тюмень...
Ведра, да что там ведра: бочки крепкого меда и хлебного вина, выкатывали на площади своих крепостей, в честь своих защитников благодарные горожане.
Тюменские стрельцы и беломестные, освобожденные от подати казаки, вместе со своими бабами и казачками, гулеванили с утра и до утра, прерывая веселье лишь на часы дозорной службы у мужиков.
Гульба гульбой, но даже совсем еще молоденькие мужики, твердо знали, что за малейшие нарушения воинского устава их ожидают жестокие наказания, среди которых розги - отнюдь не самое страшное.
И то сказать, в тайге, вокруг бревенчатых стен русских крепостей, бродило довольно разбойного люда: татар, башкир да ногайцев. Веселится Тюмень, гулеванит покамест.
Скоро весна и как только сойдут снега и метровый лед с шумом и пищальным грохотом лопнет и двинется по рекам, двинутся в Рассею и торговые караваны, груженные икрой, белорыбицей, золотом и мехами. И вот тут-то и пригодится взаимообразное кумовство между купцами и военным людом…
Масленица!
И лишь в атаманском доме Богобоязная тишина и глубокий пост.
На полупрозрачном листке дорогой рисовой бумаги Яков уже давно нарисовал торжествующего Спаса, Христа, в хитоне и гиматии восседающего на престоле с книгой в руках. И вот теперь, наложив бумагу на доску, день за днем, терпеливо и аккуратно, тончайшим шильцем художник наносит графью- чуть заметные проколы.