САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.30 — Снежная королева)

Мы с Кукурьевым шли сдаваться ментам. Шаги наши были шатки, уклончивы, но устремлены к одной цели. Мы шли спасать товарища. Хотя как именно мы будем его спасать, я представлял слабо. Но жест был очень красивым. В отблесках этого жеста даже грядущее позорное возвращение в Краснодар приобретало горделивый оттенок. Одно ведь дело смываться домой, не потянув, не справившись. И совсем другое — выручив товарища!

Мы вышли на улицу, и я узнал этот казённый одноэтажный домик. Да, именно на него показывал Головлёв и говорил, что здесь — враги. Зловещее это место называлось ОВД «Котловка». Метель, как хамовитая уборщица, возюкала белой тряпкой то по проезжей части, то по тротуару. А в ОВД «Котловка» горел свет. Качали головами, шевелили руками, двигались силуэты. Где-то там сейчас мучили Головлёва.

— Ну, Димоха, держись! — сплюнул кровью на снег Кукурьев. — Мы идём!

Я храбро следовал в кильватере. И если Кукурьев пёр вперёд, как ледокол с атомным движком, то я чуть-чуть смотрел по сторонам. Я увидел, как у ворот ОВД остановился какой-то жигулеподобный четырёхколёсный мутант с ржавчиной по нижнему краю. Со стороны пассажирского сиденья открылась дверь. Вышла девушка невероятной красоты. Ослепительно белые волосы сияли среди метели. Толстая зимняя куртка не только не портила изящества фигуры, но как-то даже и подчёркивала. А лицо... Блин! Красивее я никого не видел, огромные удивительные глаза, гармоничная линия губ, блаженство скул — всё это я оценил даже не в один момент, а в крошечный его кусок. И эта красота, возникшая из снежной тьмы, сразила меня буквально наповал.

Я упал. Притом неловко, ноги мои поехали вперёд и невольно произвели подсечку в районе лодыжек Кукурьева. Фёдор тоже упал. Но, как мне показалось, исключительно вовремя. Потому что сделай он ещё хоть полшага, он неминуемо бы врезался в эту красавицу, реальную снежную королеву.

— Фёдор? — удивилась красавица.

Она его знала? Как? Откуда? Непонятная ревность к Кукурьеву переполняла меня.

— Диана! — А вот в голосе босса доминировало не удивление, но чувствовалась досада. — Вафеф фы фюва ффифва? (Зачем ты сюда пришла?)

Но Диана странным образом его понимала. Несмотря даже на то, что язык Кукурьева в это утро уже пострадал, оказавшись примёрзшим к перилам и будучи грубо вырванным из морозных объятий.

— Федя, об этом же я хочу спросить и тебя.

Диана — мамочки, какая же она была красивая! — была, конечно, женой пропавшего Головлёва. Она склонилась над Кукурьевым, протянула к нему руки, чтобы, видимо, помочь подняться.

— Федя, беги отсюда. Иначе сейчас заберут и тебя.

Это был тот же, что и в телефоне, голос, но, блин, вживую он был куда красивее!

— Нет, Диана, это ты иди отсюда! Я сейчас с ними разберусь! — зло возразил Кукурьев.

— Фе-дя! — Или мне казалось, или Диана говорила с моим боссом, как с маленьким несмышлёнышем, закатывающим истерику, валяющимся на полу у прилавка с игрушками. — На нас смотрят. Если ты сейчас встанешь и уйдёшь, менты подумают, что ты просто поскользнулся. Если ты продолжишь валяться — последствия будут печальны. Ну, вставай! В конце концов, ты мешаешь выехать такси!

Кукурьев позволил себя поднять. Мне никто не помогал, но я тоже справился. Мотор такси, о котором все успели забыть, тяжко взревел, и жигулеподобный мутант укатил прочь.

— Я сейчас заберу Димоху, — продолжала Диана. — А ты иди домой. Ты вон какой, совсем пьяный, Федя. Пол-шестого утра, а ты лыка не вяжешь. Господи, и рот в крови. Что с тобой было? Они тебя... тоже, что ли? Хотя как? Ты же мне звонил? Или ты напился так, что не запомнил, как тебя забрали? Или... или тебя избили?

— Веф! (Нет!) — трагически пробулькал Кукурьев. — Дианка, не лезь в пацанские дела! Мы сейчас вытащим Димоху!

— Да ты сейчас, боюсь, даже из штанов не вытащишь, — богоподобно усмехнулась Диана. — И что это ещё за «мы»?

Тут эта немыслимо прекрасная девушка (женщина? ангельское создание?) заметила, наконец, меня. Я с очень глупым видом принялся отряхиваться от снега.

— Молодой человек! — О счастье, счастье! Она со мной за-го-во-ри-ла! — Отведите, пожалуйста, Фёдора домой. Он подвергается опасности. Вы, кстати, тоже.

Я стоял, бессмысленно оторопев. Потеряв сразу все свои способности — дар речи, дар движения, дар мысли.

— Ну, давайте! Домой! Быстро!

Инстинкты встрепенулись, разум проснулся и стал подавать сигналы окоченевшим конечностям. Я подхватил Кукурьева под мышки и поволок его прочь. До меня почему-то только в этот момент дошло, что мы стоим около места реально опасного, до ужаса стрёмного, а невероятно прекрасными устами Дианы с нами, пожалуй, говорит голос разума.

Кукурьев сопротивлялся, размахивал руками, сучил ногами, норовил упасть. Но я понимал, что предпринимаю единственно правильные действия.

ОВД казалось мне чёрной бездной, ревущим мальстрёмом. А вот босс так не думал.

На одном рывке я отволок Кукурьева метров за пятьдесят вбок от входа в зловещую ментовку. Здесь уже начинались ларьки, до которых мы так и не дошли минувшей ночью.

— Что ты делаешь, Эдька?! Дурак! Дурак! — абсолютно в такт снежной буре завывал Кукурьев.

И как мне ему было объяснить то, что я и сам-то не понимал? Но мелькнула спасительная мысль. Совершенно элементарная.

— Ларёк, Фёдор! — тяжко пыхтел я в ухо Кукурьеву. — Нам срочно надо в ларёк!

— Ларёк! — оживился босс. — Пожалуй, да! В ларёк нам надо, но сначала...

Он ринулся было в сторону ОВД, даже протащил меня примерно два шага за собой.

— Фёдор, надо выпить! Прийти в себя! — Я нёс всякую чушь. Главное ведь было спасти Кукурьева от неминуемой погибели.

И Кукурьев позволил себя уволочь.

— Водки нет, — заявил нам в ларьке угрюмый восточный человек.

— Выв-фофик! — потребовал Кукурьев. — Вовь-фяфь!

Я ни хрена не понял, но для угрюмого ориентала слова Кукурьева секретом не явились.

Я расплатился, и продавец вручил нам две синих банки джин-тоника «Очаковский».

— На ларёк не блевать, — предупредил ориентал.

— Да за кого он нас при... — вскипел было Кукурьев, но я выволок его наружу.

На мороз. Впрочем, трясло Кукурьева вовсе не от холода.

— Никогда! — трясся он. — Никогда не позволяй бабе командовать тобой! Особенно бабе красивой!

Наверное, надо было как-то оправдаться. Так-то я был кругом не прав. Полез поперёк босса, наплевал на его распоряжения. Но именно сейчас мне казалось, что я всё сделал правильно. Но спорить смысла не было. И я помалкивал, забаррикадировавшись внутренними барьерами от щупалец ужаса.

— И ещё как она так говорит: «Домой иди, Фёдор!» — негодовал Кукурьев, щелчком вскрывая баночку.

Я понял, что в силу каких-то неведомых причин, босс Диану тоже не очень-то жалует.

— Вот прямо сейчас я её и послушался, домой пошёл! — кипел Кукурьев.

Банка оказалась обжигающе ледяной. Похоже, джин-тоник, волею злого восточного человека, нам достался из самого холодильника (в котором, впрочем, было куда теплее, чем на улице).

«А можно ли примёрзнуть языком к алюминиевой банке?» — подумал я. Мне представилась пугающая картина — по окрестностям ОВД «Котловка» рыщут великий журналист — 1 шт., и великий певец про гавно — тоже 1 шт. А к недовольным жизнью рожам их прилипли банки от джин-тоника. Тьфу!

Напиток в синей банке я пил впервые в жизни. Сладенький, как газировка, он в то же время слегка горчил. Пить его было легко, а в душе воцарялась лёгкость и — да неужели?! — ясность мысли. На какие-то секунды всё вокруг вдруг стало ясным, кристально понятным и шокирующим в своей простоте.

На моей физиономии, видимо, отразилось блаженство, что заметил и Кукурьев.

— Ничего лучшего от похмелья человечество ещё не придумало! — сообщил он.

Кажется, босс больше не злился. И что за божественный напиток? Пил бы и пил, даже на морозе!

Мы прятались в кустах. От кого? Ах да, от ментов, которые могли засечь нас из своего ОВД, которое — вот оно, совсем рядом, пятьдесят метров. Мы топтались в кустах и чего-то ждали.

— Сейчас допьём и пойдём освобождать Димоху, — заявил Кукурьев. — Ты увидишь, как свободный журналист должен говорить с шакалами режима!

О нет! Мамочки! Как бы удержать его? Вот о чём я думал, но не чувствовал никаких сил противостоять этой стихии. Этому урагану по имени «Кукурьев». В какой-то момент я перестал даже сомневаться в том, что этот великий журналист просто сметёт с лица земли эту омерзительную избушку с ментами. Как только он не сделал этого до сих пор?

Но при всём желании я уже не мог поверить в то, что Кукурьев в состоянии спасти Головлёва. А вот в Диане я не сомневался. Мысленным взором я видел, как она входит в гнусную ментовку. Уверенно, стильно, элегантно. Как королева! Как сносгшибательная принцесса Елизавета Петровна в казармы мятежных гвардейцев. Вот, представлял я, она подходит к стойке дежурного. Ночной дежурный мент — существо заскорузлое. Он много лет видит рожи одних лишь скотов. Исключительно их. Ну, бабок, ну, тёток. И тут, в засаленном стекле окошка появляется — королева! И — о мамочки! — она, эта королева и сияет такой улыбкой, что даже самый кондовый мент ощущает, как трескается в нём душевная скорлупа. Он вспоминает, этот дежурный, о том, что он тоже человек. И откуда сейчас, в полшестого утра — этот гений чистой красоты?

— Доброе утро! — для королевы главное — правильно подобрать интонацию: не воркование, но и не рявканье — что-то между. — Я ищу своего мужа. Ну-ка, посмотрите, Дмитрий Головлёв к вам не поступал?

Мент ошарашен. Его настиг непредставимый и невозможный по месту работы гормональный взрыв. «За что мне это?» — думает дежурный.

А ледяная красавица уже в святая святых. Она идёт по невыносимо казённому, пакостному коридору. У всех ментов трескается профессиональная короста на сердцах, даже жулики и подонки в клетке замирают, настигнутые явлением прекрасного — они жадно пожирают королеву взглядами.

И вот королева входит в гнусный казённый кабинет, где — пьяный, отпизженный и завиноваченный сидит её муж. А ещё там сидит уставший лейтенант. Он думает, что перед ним — очередной гнусный алкаш с района. И тут — явление королевы.

— Отдайте его мне, — говорит невероятная до невыносимости в этих стенах красавица.

— Что? — охает лейтенант.

— Отдайте. Это мой муж. Он больше не будет.

Красавица! Жена декабриста. Только и в этом случае «декабрист» подкачал.

Конь! Остановись, Конь! Не влюбляйся снова, растленный ты тип! Это — чужая жена. У тебя уже есть Илона. Ты с ней идёшь сегодня на свидание. Цыц, холера! Аморальный тип! Не сметь распускать сладкие нюни!

И я с трудом, но отступаюсь. Да. Влюбляться нельзя. Эта женщина для тебя, Конь — под запретом.

Королева выходит, волоча за собой нетрезво плетущегося мужа. Она идёт, надменно подняв голову. Ей до крайности унизительно вытаскивать своего мужчину — не короля, но принца-консорта, из этой клоаки. Ей оскорбительно просто находиться здесь. Менты провожают её раболепными взглядами, а злодеи в клетке запоминают её, фотографируют взглядами. Ведь не исключено, что королева — последняя, увиденная ими женщина на много лет вперёд (прокурорши и секретарши суда не в счёт). Во взглядах у всех — тоска и любовь. Но королеве не привыкать. Её участь — разбивать сердца на мелкие осколки.

Где-то в параллельном мире что-то говорит Кукурьев. Я выплываю из своей галлюцинации.

— Идут, идут! — говорит Кукурьев.

И действительно — из гнусного здания выходят двое. Красивая женщина — несомненно, Диана. А на её плече повис и растёкся...

— Димоха! — вопит Кукурьев.

Кукурьева не удержать, он уже бежит навстречу своему освобождённому из застенков заму.

***

Трудно было сказать, заметил ли нас освобождённый из застенков Головлёв. Трудно сказать то же про Диану. Но, во всяком случае, она вела мужа через переход-зебру, который начинался сразу у ворот вражеского ОВД.

— Димка, стой! — кричал Кукурьевв сквозь метель.

Голос его глушил ветер, а травма языка вполне закономерно преобразовывала все слова в кашу-малашу. Но Головлёв вдруг дёрнулся, оглянулся в нашу сторону. Жена, прекрасная Диана, тут же рванула локоть мужа на себя. И тот покорно поплёлся следом.

— Здесь! Здесь он был! Не ошиблись мы! — радостно забормотал Кукурьев. И снова заорал: — Ди-мо-ха!

На этот раз вопль вышел оглушительным и фактически членораздельным. Головлёв рванулся, как рыба на леске, но супруга, будто крючок, рванула его обратно, к себе.

— Уводит, уводит Димоху! — беспокойно забормотал Кукурьев. — А через ментовской переход идти — смерти подобно. А другой — далеко.

Кукурьев с недопитой баночкой наперевес рванулся прямо на проезжую часть. Он бежал, не оглядываясь по сторонам. Боссу было всё равно — что за опасности грозят ему справа и слева. Наверное, настаёт такой момент, когда такие мелочи перестают волновать. Наверное, этот момент для Кукурьева уже даже и наступил.

Босс нёсся через дорогу, а следом побежал и я. И тоже через дорогу. Тоже под колёса. Я лавировал, тормозил, отскакивал, снова нёсся. Из мусорской избушки за нами, должно быть, в полном офигении наблюдали менты.

Наш манёвр вполне удался. Мы выскочили на противоположный тротуар, обогнав супругов. И двинулись к ним навстречу.

— Димоха! Как ты, родной?! — бросился к заму Кукурьев.

Даже издали я заметил, что вид у Головлёва нынешним ранним утром был сильно помятый. На левой стороне лица набухал огромный синяк.

— Отпиздили?! — завопил Кукурьев, который, несомненно, видел то же, что и я.

— Отпиздили, Федя, — печально подтвердил Головлёв.

— Вот же палачи! — вопил Кукурьев, совсем не волнуясь за то, что менты могут всё слышать.

— Палачи, — тихо подтвердил Головлёв.

— Но это же значит — что, Димоха? Что это значит?

— Что, Федя? Кроме того, что у меня разбит ебальник?

— Это значит, что у нас есть — что?

— Сенсация для Михалыча? — предположил Головлёв, и тень улыбки взошла примерно на половину его свежеотпизженного лица.

— Да! — закричал Кукурьев. — Да, Димка, да! Теперь мы сделаем это! Мы, «Творческая интеллигенция», объявляем войну МВД!

— Да! — тоже завопил Головлёв, но шёпотом.

— Ничего вы, мальчики, не объявляете, — вмешалась в творческие планы Диана. — Димка сегодня на работу не пойдёт. Правда, Димусик?

Кукурьев застыл.

— Димусик вообще на свою тупую, дурацкую работу больше не пойдёт, — безжалостно продолжала Диана.

— Диана, прекрати! — очень тихо и неубедительно сказал Головлёв.

— Что значит «прекрати»? Ты нам это только что в кабинете пообещал. Кто говорил: «Я брошу свою работу, перестану бухать»?

— Димоха, ты это сказал? — ахнул Кукурьев.

Головлёв кивнул. Но сколько трагедии было в этом простом движении нижней части головы.

— Димка, что же ты наделал?!

— Всё, Дима, помахай мальчикам ручкой. Больше ты их, надеюсь, не увидишь, — заявила Диана.

Головлёв послушно поплёлся следом за женой.

— Димоха! — простонал босс.

Он напоминал мне Тараса Бульбу, чей сын уходил к ляхам. А Головлёв больше и не оглядывался.