КЛОД МОНЕ
Подруга-одноклассница удивительно похожа на мать — нашу учительницу французского. Такие же круглые, чуть навыкате карие глаза. Только у Веры Владимировны они какие-то перепуганные и будто выплаканные. А Юлькины — яркие и весёлые (как камешки в воде). Это потому что Юльке пятнадцать лет (как и мне).
А Вера Владимировна боится и плачет. Говорят, Юлькин отец (школьный трудовик) изменяет француженке с немкой.
Она, француженка, хорошая. Тихая, интеллигентная. Собирает книги по изобразительному искусству. И даже разрешила мне взять домой большой альбом с репродукциями Клода Моне.
Ну и что трудовику ещё надо? Разве мужчин поймёшь?
Листаю яркие глянцевые страницы; они холодят и гладят внимательные подушечки пальцев. Те как слепые лодочки, качающиеся на сине-зелёной глади. Нет, как золотые и пурпурные кувшинки, ближе к ночи разжимающие крепкие кулачки цветков.
Сбившиеся в островки, они словно парят в невесомости. Даже не отражаясь (будто внизу вызывающая дурноту пустота).
В темноте невидимо шумят плакучие ивы. Пахнет нагретой за день водой и (сладко) гниющими на дне водорослями.
А утром мельтешение сиреневых и розовых пятен, — и скользящие блёклые комочки на широких палубах листьев. Пруд переливается идущим снизу сиянием, словно там лежит гигантское зеркало (или живой метеорит).
Над волнами мягко перекатывающейся ивовой листвы поднимается солнце. И новая — солнечная — пустота постепенно становится наполненной.
Будто сразу после взрыва первопустоты, которая не имела ни глубины, ни движения, ни ожидания. И не знала, что такое тоскливая нить, вытягиваемая из тёплого клубка уютного времени.
Не было ничего, и вдруг стало горячо и тесно, так что оказалось невозможным даже вздохнуть (а ведь это был бы первый вздох во вселенной!).
Земля была безвидна и пуста, и тьма простиралась над бездною, и одинокий Дух вольно и сладостно носился над бескрайними туманными водами.
И сказал Он: да будет свет. И стал свет.
Кипящие башни света поднимались, медленно плыли, заполняя собою новорожденное пространство, сталкивались и разрушались, колыхались, клубились, опять росли и снова падали с невообразимым грохотом, от которого хотелось зажать уши или — ещё лучше — куда-нибудь убежать.
Тогда Он отделил свет от тьмы. Был вечер. Было утро. И снова — вечер и утро. Небо и пруд то розовели, то темнели.
Он придумал влажные купины рододендронов и обвитые розами круглые арки.
Он перекинул через жёлтый и зелёный летний пруд фиолетовый от распустившихся глициний мостик.
Он нарисовал пятнистые от солнца поляны, где попеременно и вместе цвели маргаритки, настурции, анютины глазки, крокусы, ирисы, тюльпаны, васильки, гладиолусы, георгины, маки.
И создал водный сад.
Вдалеке виднелись холмы и виноградники; лес волнисто повторял движение зеркалящей реки.
И увидел Клод Моне, что это хорошо.
Шёпот. Шелест. Шорох. Шуршание. Плеск.
О, Живерни.
После смерти сюда попадают все хорошие растения.
Здесь пространство и время, все четыре измерения, — какими они и были задуманы Создателем. И безмятежные «завтра» занимают место ленивых «вчера» — ничем от них не отличаясь. Словно нехотя чередуются солнце и луна. О неминуемом восходе первого возвещают суетливые птицы, а вторую томно встречают охрипшие от любви лягушки, поющие ветхозаветную Песнь Песней; и все соломоны и суламифи древнего царства лета, скрываясь под невидимой защитой своих тайных убежищ, старательно плодятся и размножаются.
Живерни будто щёлкает от переизбытка собственного электричества, паря лилово-розовой кувшинкой в тёмно-зелёной пустоте. И ты чувствуешь такую дикую физическую радость, какая бывает только в юности, когда всё тело звенит-поёт от роста, от невыносимой лёгкости бытия, от всеобщей и частной чудесности — вселенной, бега, плавания, лета, слепого ливня, запаха и вкуса свежих огурцов с пшеничным хлебом.
Налюбовавшись райскими садами Клода Моне, я бросила рисовать. А зачем? И все свои рисунки порвала и выбросила. Правда, спустя три года (в восемнадцать) нарисовала новые.
К этому времени муж Веры Владимировны ушёл к учительнице немецкого языка. А Юлька «принесла в подоле», родив неизвестно от кого здоровенького кареглазого младенца.