Зелёный росток

 

Он окинул взглядом лагерь: вышки с автоматчиками, высокий, крепкий деревянный забор с колючей проволокой поверху, перекинул рюкзак за спину и зашагал к железнодорожной станции.

Маленький камушек, попавший под

колеса императорской кареты, иногда

меняет судьбу всей империи.

 

А три года назад...

 

Сказать, что он сошёл с ума — было бы несправедливо. Справедливо то, что окружающее, которое раньше разговаривало с ним, вдруг замолчало, словно онемело. Из него словно вытряхнули всё, чем он раньше жил, наполнив душу пустотой, в которой поселилось одиночество и бессмыслица жизни.

Раньше: выходил ли он на овражную улочку, обсаженную «струнными» тополями; садился ли на порожки под выпаленной акацией; смотрел ли на выскобленные от жары и задыхающиеся в пыльном мареве посадки; скатывался ли на него с полынных бугров лёгкий, завивающийся, вихрастый ветерок; шелестела ли кустистая сирень в затишном палисаднике; доносила ли ему выжженная степь свою грусть и запах полыни, чабреца, мяты — ему не то, что казалось, а ощущалось наяву, что он не только чувствует, но и слышит их голоса.

Словом, куда бы он ни выходил, где бы ни шёл и прогуливался, к чему бы ни притрагивались его руки..., всё оживало, дышало, разговаривало с ним. Он чувствовал себя не лишним, а причастным к сердцевине жизни, наполненной бесконечностью перемен, но...

Месяц назад заколесила и схлопнулась жизнь. Будто, отмахнулась и скрылась за недалече белокаменной, выщербленной, приземистой оградой под гранитным сумрачным памятником и задёрнулась, как думал он, навечно «белой занавеской».

— Вот так — повторял он, складывая мысли в два слова, которые, вытесняя остальные слова, оставляли в усечённой памяти только: понимаешь, случилось.

Он замолкал, пытаясь гасить щемящее одиночество и удушающую пустоту, и, распадаясь в душе, измельчаясь мыслями, просиживал в свободные дни, словно привинченный к истёртым порожкам, с заревого утра до тех пор, пока не затемнялся день.

А раньше и темнота была светлой.

Так бы и тянулись обмелевшие и сжимающиеся, словно в щель, дни, свинченные не многословием: понимаешь, случилось... И оборвались бы вскоре слепо, если б, придя в очередной раз к белокаменной ограде, он не увидел, как среди камней возле могилки, напружившись, пробивался зелёный росток, который вырастал на его глазах.

Он долго стоял возле памятника жене, изумлённо, с оживающей душой глядя на зелёный росток, добавляя к словам: понимаешь, случилось одно слово, которое, как казалось ему, умерло в его памяти: слово жить.

Вскоре после этого, когда он сидел на лавочке, глядя в сторону кладбища, которое находилось за переездом, возле его дома остановилась женщина: примерно таких же годков, как и он.

— Присесть можно, — спросила она. 

Он кивнул головой. В посёлке все были ему знакомы, а эту женщину в простеньком ситцевом платьице и с тоскливым выражением лица он видел впервые.

— Устала, — вздохнула она. — Хожу, ищу комнатку, чтобы поселиться. Может быть, Вы сдадите. Только заплатить сейчас не могу, — заспешила она. — Нет денег. Из-за этого меня и не хотят пускать. Когда устроюсь, заплачу.

— Разве я спрашивал Вас о деньгах, — сказал он. — Мест свободных много. Как забрели к нам?

— Не знаю, — она вяло улыбнулась. — Ехала, куда глаза глядели. Толкнуло что-то в груди: сходи. Вот и сошла.

— Работы у нас мало, — сказал он, — и вся не лёгкая. Депо, заготзерно.

— Знаю. Что-нибудь найду.

Утром они выходили из дома. Вместе шли до железнодорожного переезда, а потом растекалась дорога на две дорожки. Он направлялся в депо. Она — в заготзерно.

Летними вечерами сидели на лавочке, почти не разговаривая. Мимо проносился скорый поезд с ярко светящимися вагонными окнами. О чём они думали, глядя на свет, который, мелькнув на мгновенье, исчезал в темени. Может быть, об одном и том же?

В тот вечер они сидели на кухне за чаем и уже собирались расходиться, как дверь распахнулась, словно от сильного ветра. В проёме показался незнакомый ему мужчина.

— Ага, — злорадно сказал он.- Нашёл я тебя, милаха. От меня не скроешься.

Он бухнулся на табурет.

— Собирай шмотки и едем домой. Максимом меня зовут, — бросил он. — Представляешь, — он обратился к нему. — Лежу утром, кричу: неси похмелиться, а её нет.

— Пил, бил, — вскинулась она, могла и больше сказать, но не хотела уходить в прошлое: жаловаться и плакать. — Да не это выгнало меня. Не люблю я тебя. Вот и уехала, куда глаза глядят.

— Баба должна быть в подчинении у мужика. Ты мне хоть и гражданская жена, — Максим стукнул кулаком по столу, — но возвращаться должна. Силой возьму. У меня не кулак, а свинцовая гиря.

— Не отпускай меня, — промолвила она, отвернувшись от Максима и повернувшись к нему.

Он почувствовал, как зачастило сердце от её слов, потому что её слова были точной копией слов его умирающей жены: не отпускай меня.

— Ого! — Лицо Максима растянулось в насмешливой улыбке. — Не отпускай меня. Со мной бодаться — не в речке купаться, — с угрозой бросил он ему. — Навешаю столько, что не унесёшь.

— Заткнись, — сказал он. — Не хочет она ехать с тобой. Что тут не ясно. Попей чаю и уходи.

— Так, — процедил Максим. — Защитник нашёлся. А ну выйдем во двор. Я тебя малость потрясу.

Через неделю состоялся суд. Прокурор просил семь лет, но адвокат вывернулся: три года. Из обвинительной речи прокурора в его памяти осталось: Вы человека чуть не убили. Он промолчал, потому что у него было другое представление о человеке.

Она выпросила свидание до отправки его в тюрьму.

— Прости, — сказала она. — Из-за меня ты в тюрьму попал. Не появилась бы я в посёлке, жил бы спокойно. На мне вина.

— Ты не виновата, ты должна была появиться, — он обнял её в первый раз. — Хочешь, уезжай, хочешь, оставайся. Я не хозяин над тобой.

Три года, каждое воскресенье посельчане видели её, убирающей могилку его жены. Но никто не догадывался, что она, приходя весной, всегда с изумлением смотрела на новый зелёный росток на месте прежнего.

На четвёртый год их видели вместе.