САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.29 — Следы на снегу)

Раннее утро. Московское, зимнее такое утро. От которого, наверное, хочется повеситься. Обычный столичный человек смотрит в окно, а там снег, мороз, срань. Зима, занудливая гостья, даёт понять: мол, хрен я уйду. Не дождётесь! Может быть, московских людей утешает хотя бы тот факт, что сегодня пятница. И между прочим — 23 февраля! Праздник! Сегодня все нажрутся. А кто-то и уже. Вон, Кукурьев, например. Да и я не особо лучше. А мне сегодня на Мэрилин Мэнсона идти. А там у меня романтическое свидание. Может быть, и последнее в этом городе. Потому что моё начальство, видимо, выбыло из строя. Головлёв пропал, Кукурьев примёрз к перилам. А главный редактор меня не жалует. Такой себе праздник получается.

Мной овладел ступор. Я не знал, что делать. Совершенно. Я помнил, что и сам лет в пять примерзал языком. Кажется, к качелям. Ну, и как меня отлепили? Этого я уже не помнил. Детская память блокировала травмирующее воспоминание. Что со мной делали? Кто меня отлепил? Кипяток, что ли, на язык лили? А где взять кипяток? В ларьке! Наверняка у той курчавой тётки там стоит чайник, питается от какой-нибудь розетки. Тётка — я попрошу её! — нальёт, куда денется, мне кипятка. Я вылью его на язык Кукурьеву. И тот отлипнет от перил.

— Оы! Оы ай! — Это Кукурьев, примёрзший босс, подавал какие-то сигналы, хотел донести какую-то информацию.

И с каждым словом, напрягая мышцы гортани, прилипал ещё больше.

— Фёдор! — сказал я. — Жди меня здесь. Я сейчас схожу в ларёк, принесу кипятка и вылью его тебе на язык.

— Э! Э! — застонал Кукурьев.

Я вдруг его понял. Босс протестовал.

— Оы! Оы! Ай оы!

Я понял и это. Кукурьев просил водки. Словно в доказательство моей гипотезы Кукурьев вытянул руку — левую — и пальцем указал на пойманную мной в полёте бутылку, которая уже успела заледенеть, хотя была тёплой, когда мы её брали. Я протянул ему этот ледяной цилиндр, и Кукурьев стал пить совсем уж причудливо. Водку он разместил на перилах, как астроном свой телескоп, принялся вливать водку себе в глотку. Подпрыгивал кадык. Часть глотаемого выливалась из рта.

В какой-то момент Кукурьев вернул мне бутылку. В которой было уже меньше половины.

— Яы! — взревел он.

«Тяни!»

Я поставил недопитое на две ступеньки выше себя. Потом подошёл к Кукурьеву сзади, обхватил его за пояс. Обнаружил, что Кукурьев не просто худ, а костляв. Кости кололись сквозь куртку. Впрочем, чего ещё ожидать, если питается Кукурьев только водкой, а всякая прочая пища попадает в него либо случайно, либо в процессе закуски.

Я чувствовал себя Траволтой из «Криминального чтива», которому предстоит делать укол в сердце жене босса. А тут у меня, получается, не жена, а сам, в общем-то босс.

— Яы!

Я рванул босса на себя.

— Ыыыыы!!! — громчайший из воплей полетел над просыпающейся угрюмой Нагорной.

Я бросил взгляд на перила. Ну, конечно, язык не отлип.

— Ыыыы! Эа, яы!

Я зажмурился, меня трясло. Я тоже приложился к водке. Почему-то затошнило. Я поставил эту коварную гадость обратно, на ступеньку. Ох, не был я готов к бою. Поэтому рванул так себе, слабее, чем в первый раз.

— Ыыыы... — Вопль босса был переполнен страданием.

А язык держался.

— Ео яы!

«Ещё тяни!»

Ох, мамочки, за что мне это всё? Теперь я рванул сильно, и босс исторг невероятной силы стон.

— Что же вы творите, безобразники, ёб вашу мать! — услышал я чей-то вопль, с какого-то балкона. — А ну прекращайте пидарасничать! Дети сейчас в школу пойдут!

«Чего?» — оторопел я. И вдруг понял, что наши рывки и толчки действительно напоминают что-то, не поощряемое общественной моралью.

Блин! Сейчас нам ещё морды бить начнут. Решат — уже решили — что мы гнусные гомосеки, решившие устроить порево при минус тридцати, в шесть утра. Исчадия растленных клубов.

Я рванул ещё раз, без всякой надежды. И отсутствие упований на позитивный результат было объективным прогнозом, который без всякого труда сбылся.

«А вдруг Кукурьеву язык резать придётся? — с растущим ужасом подумал я. — Вдруг он его отморозил, и началась гангрена? И приедут эскулапы с ножницами — садовыми такими, большими? И чик-чирик Кукурьева! Вот он потом спасибо скажет. Хотя, скорее, промычит».

От стресса и обилия шальной жидкости в организме я ощутил позывы отлить. Но, наверное, не следовало слушаться голоса природы в то время, как твой босс...

Стоп!

А это ведь выход. Надо встать над Кукурьевым и направить струю ему на язык. Горячая моча запустит какой-нибудь процесс, и отодрать (в хорошем смысле) Кукурьева от забора всё-таки получится.

План, конечно, выстроился отличный. Но одно гнусное и очень весомое «но» всё-таки было. Кукурьев — мой босс. А я собираюсь нассать ему в рот. Ну, а что ещё делать? Есть ли ещё какие-нибудь способы? Нет. И оставлять Кукурьева нельзя. Иначе начнётся гангрена. Но как потом с ним работать? Смотреть в глаза человеку и знать, что ты отлил ему в рот? И он это будет помнить. Вот Конь, он сделал со мной этакое паскудство. Зашибись перспектива. Но и по-другому, кажется, нельзя. Или можно? Ведь есть ларёк с кипятком?

— Фёдор, — начал я. — Я сейчас...

— Так, молодёжь, что здесь происходит? — раздался самоуверенный мужской голос.

Снизу на нас надвигался явно боевой дядька в камуфляжной куртке.

— Вы тут пидарасню развели, что ли, а, мужики?

Крепкий был противник. Без шансов двум бухим людям противостоять такому.

Возникло гнусное, с металлическим привкусом во рту, чувство, что сейчас будут пиздить. И противопоставить грядущему ужасу нечего. Или... Или всё-таки можно?

— Нехорошо, мужики, — продолжал крепыш в камуфляже. — Дети в школы сейчас пойдут, а вы тут это самое...

— Да какие дети?! — завопил я. — Вот он... Он! Примёрз! Языком! Я его отодрать (ну, то есть, не его, а язык) пытаюсь!

Камуфляжный дядька вдруг расхохотался.

— Ну, так бы сразу и сказали. А то соседки тут уже тревогу подняли, в ментовку звонят.

А дальше всё произошло стремительно. Камуфляжный дядька приблизился к Кукурьеву. Наверное, уже более-менее рассвело, потому что я видел всё, что делал этот добрый, внезапно материализовавшийся ангел-хранитель.

Он просто схватил Кукурьева за язык. Двумя пальцами, за кончик. И с силой дёрнул вниз.

— Ыыы! — завопил босс.

Но голова его отлетела от перил назад. Язык, стало быть, отлепился.

— Фафыво! — смог произнести Кукурьев.

— Не за что, — откликнулся камуфляжный. — Берегите себя, мужики. А сейчас уёбуйте, потому что соседки милицию всё-таки вызвали.

И мы, почти трезво, посыпались за крепышом вниз по лестнице.

— С праздником! — вспомнил я.

23-е же сегодня.

— И вас, пацаны, тоже! Давайте, валите. Больше не примерзайте. А то знаю я вас.

***

От ужаса протрезвели и я, и Кукурьев. В последнем особой уверенности не было, но идти он стал ровнее и быстрее. Мы довольно быстро покинули лестницу страданий, чтобы снова подпитать внутреннее дежа-вю и в который раз оказаться между гаражами и детской площадкой. Так и будем, подумал я, ходить по замкнутому кругу — площадка, гаражи, лестница.

— Вай вовфы! — потребовал Кукурьев, сплюнув кровавый сгусток на снег.

«Дай водки!»

Мне ли было спорить с боссом? Я был благодарен счастливой случайности за то, что мне всё-таки не пришлось прибегать к измысленному мною способу спасения.

Кукурьев сделал большой глоток. И вдруг издал вопль. Этот звук был кошмарен. Так мог бы выть вурдалак, которого пронзили копьём из засады.

— Аааааай! — стонал Кукурьев.

Он швырнул мне бутылку, я едва успел её поймать. А босс уже носился по двору, зажимая рот. Ему было очень больно. И я понял, почему — водка ведь попала на ободранный язык. А это же открытая рана, и на неё — р-раз! — и спирт! Это же чудовищно! Это же, наверное, вообще невыносимо!

Но боль, по-видимому, утихомиривалась. Кукурьев сплюнул на снег новый сгусток крови.

— Вефыфеффыя фофуфыфась! («Дезинфекция получилась»)

Определённо, Кукурьев был прекрасным бойцом. Такого простым ранением, даже болезненным, из седла не выбить.

Мы двинулись дальше, петляя между оледеневших лавок, заснеженных клумб и припаркованных машин. Мы шли — куда-то. Вряд ли цель нашего путешествия помнил и сам Кукурьев. Мы просто перемещались под гору, но и то, только потому, что двигаться вверх в нашем теперешнем состоянии было немыслимо. Да и опасно.

Мы вышли в мёрзлый полу-двор. Слева и сверху нависали хрущёвки, справа — светилось явно казёнными огнями угрюмое одноэтажное здание. А сам полу-дворик был засажен чахлыми ёлками.

— Фой, Эвьфа! («Стой, Эдька!») — скомандовал Кукурьев.

Я его понимал. Во мне проснулся лингвистический гений. Может быть, для кого-то речь Кукурьева и звучала бы, как набор бессмысленных «фы-фы». Но я понимал почти всё.

Сейчас Кукурьев указывал под одну из ёлок, на пустую бутылку тёмного стекла, что валялась под этим жалким деревом.

— «Балтика-9», — ликующе произнёс Кукурьев. — Он был здесь, Эдька. Видишь, и фефяфка (блестяшка?) с горлышка оторвана. Димоха!

Какое-то было в этом облегчение. Кукурьев явно помнил, куда мы двигались, кого искали. Значит, всё не зря. Всё, может быть, даже под контролем!

А босс уже рыскал в этом помойном недопарке. Вот он начал пристально всматриваться в собачье говно, явно свежее. Мне хотелось сказать, что это — явно не Димохино произведение, скорее всего, собачник-жаворонок вывел погулять псину...

Кукурьев что-то, как занозу пинцетом, выдернул из снега.

— Вот! Вот! — ликовал он, показывая мне добычу.

Это был обычный сигаретный окурок.

— «Фофуфаф»! — ликуя плевался кровью изо рта бюосс. — Фифофа иф фуфиф!

Gauloises, — прочел я надпись на окурке. «Голуаз»! Димоха их курит!

— Эфо ов фыффювув! («Это он выплюнул!»)

А дальше я вновь начал понимать Кукурьева.

— Димоха здесь был, был! — говорил босс. — Бутылку выкинул, окурок выкинул. А вот! Вот! Смотри, Эдька!

Босс указывал на жёлтое пятно под ёлкой. Ну, подумаешь, кто-то отлил!

— Это Димоха! — с беспрекословной уверенностью говорил Кукурьев. — Это он. Ох, стервец! Решил сходить по-малому перед ментовкой.

Одноэтажное казённое здание было, конечно же, тем самым ОВД «Котловка», на которое показывал мне в окно такси исчезнувший Головлёв. Он ещё говорил, что это враги.

— Ох, дурак! — сокрушался Кукурьев. — Чем только думал, ковбой?! Им же, этим вявям (блядям?) через окно всё видно. И они его сцапали, не успел он свои дела доделать!

Кукурьев продолжал показывать на пятно мочи под чахлой ёлкой. Жёлтый цвет, как я теперь видел, успел проплавить снег, образовать некое подобие воронки. Но потом (и я тоже это вдруг заметил) что-то произошло. От пятна отделилась линия, и она пошла резко влево.

То есть, было очевидно, что отливавший человек вдруг резко подался в сторону. Он словно убегал от кого-то. И вряд ли убежал. Жёлтая линия заканчивалась невнятной кучерявостью метрах в трёх от основного пятна.

— Вот видишь, Конь?! Забрали его эти сволочи! Вот он где!

Я Кукурьева понял. Мне тоже открылся таинственный мир следов. Я уже почти научился его читать. Как следопыт Фенимора Купера!

— Ох, Димоха! Димоха! — сокрушался Кукурьев. — Как же тебя угораздило-то? К врагам, к вевювяв (нелюдям?) в плен попасться?

— И что делать, Фёдор? — спросил я. — Что?! Как мы выручим Димоху?

Кукурьев бешено завращал глазами, выхватил у меня из рук бутылку водки, содержимое которой давно опустилось ниже экватора. Яростно, как поршень-шатун, заходил вверх-вниз кадык. На лице было страдание, со лба стекал пот. Но Кукурьев пил. Пил, красавчик, превозмогая боль и всяческий дискомфорт.

— Мы выручим! — возвестил он, яростно передавая мне бутылку. — Я к ним сам сейчас пойду! К блядям этим! Я скажу им... (Дальше я вдруг перестал понимать) Я скажу им: «Вофове вы, ввяви, вувефе вовоффя фо фвововой фвова? Я фовиву ффё вафе фафявфо! Ово ваф выевеф!» Вот что я скажу! — В какой-то момент Кукурьев вновь стал внятен. — Я пойду к ним. Будь они, бляди, прокляты! Сколько же можно?!

Что-то не нравился мне этот план.

— Фёдор! — воззвал я. — В твоём плане есть изъяны. Ты выпил литр водки! Даже больше! Ты наполовину лишился языка! Ты плюёшься кровью! Ты уверен, что тебя самого не арестуют? Подумай!

— Я не могу иначе, Эдька! — в очередной раз сплюнув кровь, сказал Кукурьев. — Не могу! Димоха — он же как сын мне! Я разве его брошу? Да я, сука, нахуй, костьми лягу, но спасу его! Пусть меня берут! Но его — его! — пусть освободят! Думаешь, для тебя, Эдька, я бы так не поступил? Ха! Вы же — дети мои. Ответственный я за вас!

От этих слов (хотя, может быть, из-за мороза) на глазах моих выступили слёзы. Что он творит, этот потрясающий человек? Да разве может быть на свете такой начальник, который готов, рискуя собой, спасти подчинённого? Да большинство тех начальников, которых я знал, не только не пошли бы выручать человека младше по должности. Они бы его ещё и запидарасили, когда бы тот, весь измученный, вышел бы из гнусной мусарни. Они бы навешали на него всех собак, обозвали бы пьяницей, придурком, уволили бы по статье. Но вот этот небывалый человек, Фёдор Кукурьев, рвался освободить из застенков своего заместителя, на судьбу которого мог бы насрать, мог бы растереть. С чистой совестью. Но нет — шёл спасать. И хуже того, жертвовал собой.

То, что делал Кукурьев, было невыносимо благородно. Я вдруг понял, что моё позорное возвращение в Краснодар не играет никакой роли перед картиной такой невыносимой душевной чистоты. Кукурьев — этот, посмотрим правде в глаза, алкоголик, маргинал — обладал душевной чистотой невыносимой степени кристальности. Я вдруг понял, что это — самый охуенный в мире босс. И слово «охуенный» явно слабо. Мегаохуенный. Запредельно охуенный. За таким — и в огонь, и в воду. И в гнусное, палаческое отделение милиции.

— Фёдор, я с тобой, — сказал я.

Кукурьев положил мне ладонь на плечо. Прикосновение я почувствовал сквозь куртку. «Держись, чувак, — сообщало это прикосновение. — Мы идём спасать нашего друга. Да, мы пропадём, да, у нас будут проблемы. Но мы, блядь, останемся людьми. Мы сделаем всё, что должны».

— Да, Фёдор, — решился я.

Рука босса подрожала на моём плече. Потом он её отпустил. И мы пошли не то строить ментов, не то сдаваться им.

Просто для того, чтобы знать, что и такое бывает.