САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.28 — Элементарно, Конь!)

Словно в кинокомедии Кукурьев и невидимая мне Диана принимались одновременно и взволнованно говорить, сбивались, начинали снова — и опять синхронно.

— Я немедленно бегу искать Димку, — наконец-то, удалось ввернуть Кукурьеву членораздельное и даже законченное предложение.

Но Диана, как выяснилось, уже не слушала. Из трубки доносились короткие гудки.

— Ох, Димка-Димка! Как же угораздило тебя-то? Где ты?

Кукурьев застёгивал куртку поверх майки-алкоголички, обувался в бесформенные ботинки.

— Да, может, всё в порядке? — неубедительно предположил я.

— В каком порядке это «всё» может быть, если от меня до Димки — десять минут пешком? Что-то с ним случилось.

Я тоже стал обуваться.

— А ты куда? — спросил Кукурьев.

— Ну, Димку искать.

— Садись лучше за телефон, начинай приносить пользу. Значит, обзвонишь приемные покои ближайших больниц, спросишь — не поступал ли Димка к ним? Вон справочник, там телефоны. Если поиски увенчаются успехом, звони мне.

Действительно, телефон стоял на огромном толстенном справочнике «Жёлтые страницы».

— Фёдор, но я... э-э... твоего номера не знаю, — вспомнил я.

— Записывай!

— А ручка есть?

Кукурьев в ответ свирепо на меня посмотрел. Что-то я сегодня много косячил. Хорош писака без ручки!

Впрочем, пишущих принадлежностей, как выяснилось, не было и у Кукурьева. Он заглядывал под кровать, под справочник, рыскал по кухне, бормоча:

— Где-то ведь была, зар-раза!

Мне не хотелось оставаться одному в этом донельзя мрачном, прокуренном, кишащем тараканами и засыпанном пельменями логове. Звонить ещё. Ох! Я общение с официальными инстанциями ещё по работе в Краснодаре недолюбливал.

А Кукурьев тем временем принялся обыскивать свои карманы.

— Слушай, а у меня не только ручки... У меня и денег-то нет, оказывается, — бормотал босс. — Конь, у тебя есть на водку?

— Ну, — ответил я, — да.

— Планы меняются. Идёшь со мной.

Хоть и надо было выходить на мороз, я, честно говоря, испытал облегчение.

Странную тревогу тоже, впрочем, испытывал. Кукурьев ведь — начальник солидной, московской, не хухры и не мухры, газеты! А у него нет денег! Он обманывает? Вряд ли. Скорее всего, действительно, их нет. Значит — что? Здесь мало получают, что ли? Что, и пятьсот долларов, наверное, не выходит? Как мне в таком случае жене в глаза смотреть?

Мы вывалились в двор, скованный крепким ночным морозцем — градусов под тридцать. Гопников-«лифтёров» уже не было.

— Значит, так, Эдька, — распоряжался Кукурьев. — Нам надо восстановить Димкин маршрут, пройти по нему. Наверняка мы найдём следы. Итак, куда он направился, выйдя из подъезда?

— Ну, домой, — предположил я, махнул рукой в ту сторону, откуда мы, предположительно, приехали.

— Незачёт, Конь, — откликнулся Кукурьев. — Отправился он, прежде всего, за пивом. Любит Димка, попив водочки, пройтись по пивку по дороге домой. Точно знаю. Значит, первый след надо искать у ларька.

«Сейчас еще "Элементарно, Конь" начнёт говорить», — подумал я.

— Или в ларьке, — развивал мысль Кукурьев. — Заодно возьмём там водки. Про деньги, Эдька, не волнуйся. У всех нас бывают трудности. Я жене и своим пятерым всё время деньги перевожу. Так что не удивляйся, что я на мели. Ха-ха! Ещё до самого аванса такой буду.

Определённо, босс читал сейчас мои мысли и вообще выказывал редкую проницательность. Сейчас, поспав, он стал настоящим Шерлоком Кукурьевым.

— Теперь давай поразмыслим, в какой из ларьков он пошёл? — оглядывался по сторонам Кукурьев. — Круглосуточный магазин есть вон там, в яме...

Кукурьев указал на перпендикулярному нашему дому пятиэтажку, дальним концом уходившую в яму и соседствовавшую с хоккейной коробкой.

— Димка говорил, что пиво там всегда тёплое. Ещё один ларёк есть на остановке, — Теперь босс указывал в направлении на десять часов от себя. — Там пиво холодное, но дороже. Смысл туда идти?

Я пожал плечами.

— На месте здравомыслящего человека, каковым, без сомнения, является Димоха, я бы предпочёл — что?

— Водку? — ляпнул я.

— Водку предпочтём мы. А Димоха выбрал тёплое пиво! Он же не враг себе, чтобы брать ледяное, на морозе?! Тем более, Димка «девятку» предпочитает. Или «Охоту» крепкую. А их нужно брать тёплыми, любой пионер знает!

Так что путь наш лежал в яму. И мы поковыляли — было скользко — к магазину внутри двора.

В этот пост-собачье-волчий час магазин, как ни странно, работал. За прилавком тосковала чернявая женщина с выразительными глазами и тоненькой ниткой усиков над верхней губой. А сама губа, как и её нижняя сестрица (если только так можно сказать про часть тела, хотя почему нет?), была выкрашена помадой. Но не простой, а, кажется, именно того — ало-вишнёвого цвета, которым и расписался на мне Мэрилин Мэнсон. Маленькие вишнёвые шарики-клопики скопились на кончиках усиков.

«Девушка, вы можете написать мне на груди Fuck you?» — мысленно прорепетировал я реплику. И тут владелица помады и усиков достаточно свирепо посмотрела на нас. Ведь кто мы были? Ночные алкаши.

— Хозяйка, нам водочку, вон ту розовую, — показал Кукурьев.

— По 80 или по 120?

— По во... по сто... по сколько скажешь, Эдька?

Меня подмывало сказать, что по 80. Но тогда Кукурьев подумает, что я жадный. А хорошо ли это?

— По 120, — решился я.

— Угу, — буркнула продавщица. — Стаканчики одноразовые. Закусочка вот, огурчики. Сок, лимонад.

— Нет-нет! — замахал руками Кукурьев. — Лучше скажите нам...

Выразительно выпучив глаза, босс смотрел на продавщицу. Сейчас, понял я, спросит про помаду.

— Нет, компанию я вам не составлю, — ответила усатая работница торговли. — И пять капель тоже не буду. И в долг не продаю.

— Ничего такого! — миролюбиво вытянул Кукурьев ладони вперёд. — Эдька, расплатись!

Я полез в карман.

— К вам пацан такой, вот его, примерно, ровесник — не заходил сегодня ночью?

— Тут много пацанов ходит, — буркнула вишнёвогубая, невзначай демонстрируя золотое кольцо на безымянном пальце правой руки.

— Со шрамом? Вот здесь! — Кукурьев провёл по щеке. — Около часа ночи?

— Заходил, — проворчала продавщица. — «Девятку» взял.

— Одну?

— Одну.

— Конь! Мы напали на след! — сообщил Кукурьев, прямо во дворике у магазина сворачивая бутылке пластиковую пробку.

— И что это нам даёт? — спросил я.

Но Кукурьев был временно недоступен, запрокинув голову, он пил прямо из горлышка. Это длилось долго. Возможно, с минуту или больше.

— Это даёт, — сказал он, отфыркиваясь и протягивая бутылку мне, — исходную точку маршрута.

Тёплая водка на лютом морозе производила странный эффект. Перебарывая рвотный рефлекс, глотая эту вязкую гадость, я вдруг почувствовал себя воздушным шариком, который стремительно наполняется игривым летучим гелием.

— Пошли дальше! — рявкнул Кукурьев. — Я этого Димоху, как облупленного знаю. Если он взял пиво на дорожку, то он, как человек приличный пойдёт не по улице, а ебенями! Закоулками!

Мы поднялись из ямы и вернулись к подъезду, а оттуда — направились к проходу между домами. Кукурьев напоминал служебного пса, взявшего след. Мы пронеслись через квадрат очередного двора, окруженный каре пятиэтажек.

Дальше босс стал делать что-то странное, хотя и закономерное. Он достал из кармана мобильный телефон, что-то нажал, какую-то кнопку — и пластиковый телефон вдруг воссиял, как сердце в ладони Данко.

— Это что? — обалдел я, не ожидая такого фокуса.

— Ха-ха, Конь! Вот ты дикий, Эдька! Это же опция «Фонарик»!

— Оказывается, так можно! — оторопел я.

— Ха-ха! — рассмеялся Кукурьев и вдруг перешёл на многозначительный шёпот: — Вот, смотри туда! Я снова набрёл на след!

В круге света от фонарика я видел только кусок приподъездной лавки — на таких обычно сидят бабки, рядом переполненная мусорка на фоне загнанного в газонную оградку сугроба. Из него, как перископ из субмарины торчало горлышко пивной бутылки.

— Видишь? — Кукурьев подскочил к сугробу, бережно, как криминалист улику, вытянул бутылку. — Что я и говорил: от «Балтики» № 9. А самое главное — вот!

Он указал на горлышко.

— Видишь, блестяшка ободрана? Димоха всегда горлышки «девяткины» обдирает. Он здесь был!

Кукурьев выхватил у меня водку и снова стал пить, запрокинув голову. Сейчас он напоминал героического пионера-горниста, поднимающего тревогу при приближении врагов. Выпил он, как мне показалось, существенно больше, чем в первый заход. Что и немудрено — на тридцатиградусном морозе водка успела существенно остыть, и теперь находила путь внутрь значительно легче, без сопротивления.

Стало веселее. Где эти неведомы враги, похитившие нашего друга, Головлёва? Ну-ка, выходите, сволочи! Уж мы вам зададим! Хо-хо!

Вопреки моим ожиданиям, мы никуда не двинулись. Кукурьев о чём-то задумался снова безмолвный горнист трубил в хмурые небеса. Вместо трубных звуков раздавалось лишь лёгкое побулькивание.

— На! — протянул мне Кукурьев остатки.

На дне оледеневало совсем чуть-чуть жгучей «розовой». Я допил. И мне стало не то, что хорошо, а вообще прекрасно. Теперь-то я ни секунды не сомневался, что мы найдём нашего товарища. Пускай даже тот и проходил здесь три с лишним часа назад.

Мы покинули дворик, вышли к большой улице, по которой в снежной мути двигались редкие автомобили. Улица называлась, как и станция метро, Нагорная.

— Нам туда! — провозгласил Кукурьев, указывая на мутные огоньки через дорогу.

Дорогу мы перешли без приключений. Правда, на Кукурьева в какой-то момент снова напали невидимки, стали толкать его влево-вправо. Однако одолеть босса так и не смогли.

Огоньки через дорогу оказались ларьком. Там заправляла круглая улыбчивая женщина с причёской в мелкую кучеряшку.

— Водочки! — гаркнул Кукурьев с порога.

— По 80 или по 120?

— По 120! — махнул рукой босс.

Мне стало страшно. Это же полтора литра получится! Притом литр, не меньше, выпьет Кукурьев. Как он выживет после такого алкогольного вторжения?

— Мы же сейчас Димоху найдём! — Он снова читал мои мысли. — И он у нас третьим будет. Ха-га-га!

Босс начал сворачивать бутылке голову прямо в ларьке. Его несло к выходу.

Меня же грызла мысль, что мы о чём-то забыли. О чём-то важном. Вот прямо судьбоносном.

— Фёдор, мы что-то забыли, — всполошился я.

Босс посмотрел на меня задумчивым, мудрым взглядом.

— Молодец, Конь! Не голова, а записная книжка.

Я и так был красным с мороза, а тут покраснел ещё больше. Приятно всё-таки.

— Скажите, женщина, заходил к вам такой... — Кукурьев стал махать перед лицом свободным от пробки горлышком бутылки, словно чертил на щеке иероглиф.

Кучерявая женщина прищурилась и произнесла:

— Часа три назад.

— Во! — обрадовался Кукурьев.

Слова, видно, кипели у него внутри, но наружу вырывались лишь обрывками. Продавщица — видимо, профессионал своего дела, умела общаться с самыми немногословными персонажами. Она Фёдора понимала!

— «Девятку»? — спросил Кукурьев, опасно нависнув над прилавком.

— Да, «девятку» взял. Хороший мальчик. Спасибо сказал.

— Уз-знаю Димоху! — рявкнул босс и вывалился из ларька.

На улице стало немного потеплее. Градусов, наверное, 27. До рассвета было пока далеко. Но машин на Нагорной образовалось на порядок больше. Люди ехали на работу. Видимо, к семи утра. А у меня на руках был почти смертельно пьяный босс, где-то незримо присутствовал его пропавший зам. Появилось зловещее предчувствие — я ведь уже терял Кукурьева на Павелецком. А если потерять сразу двоих начальников — это будет отстой или нет?

А Кукурьева несло невидимым ураганом. Но не по улице, а во двор, открывавшийся за страшенным многоэтажным домом. Со стороны могло показаться, что этого человека, который снова стал изображать горниста, просто мчит ветром, как сорванный с грот-мачты парус.

— Если Димка взял пиво, то и пошёл он ебенями, — услышал я.

Кукурьеву было виднее. Мы шли вдоль заборов, гаражей, пятиэтажек, детских площадок. Вниз с горы. Видимо, с той самой, на которую несколько часов назад не могли подняться. В одном месте спуск оказался коварным. Здесь замёрзшая дорожка превращалась в лестницу с металлическими ступенями. Кукурьев вдруг, спятившим Джекки Чаном, стал размахивать руками и ногами. Взлетела в воздух бутылка, выплёскивая водку из горлышка.

Сам не знаю, как, но я её поймал. Этот уже успевший оледенеть стеклянный цилиндр. А Кукурьев тоже оказался молодцом — успел ухватиться руками за металлические перила. 

Невиданное облегчение овладело мной. Две потенциально гнусные ситуации обернулись к нашей пользе. Ни водка не разбилась, ни Кукурьев не рухнул.

— Ффуф! — с облегчением выдохнул я и приложился к горлышку.

Уже как-то пофиг стало на пять утра. Хотя, наверное, уже на пол-шестого.

— Молодец журналист! — прохрипел, всё ещё вися на перилах, Кукурьев. — Водку надо спасать в первую очередь. Остальное...

Внезапно его, до того сравнительно членораздельные, слова трансформировались в мычание. Словно он внезапно утратил дар человеческой речи, но приобрёл способность общения с говядиной.

В полумраке — а фонари здесь горели ниже по курсу — было не понять, что же случилось.

Я осторожно (по причине гололёда) приблизился. Кукурьев по-прежнему висел на перилах, держался за них руками. Но присутствовала и одна странность. Создавалось впечатление, что босс вцепился в эти перила ещё и зубами.

Подойдя ещё на полшага, я понял, в чём дело. С Кукурьевым случилось худшее, что может произойти с человеком на морозе. Он прилип. И не руками — хорошо, если бы так! Нет! Языком! Бр-р! Со мной такое случалось в детстве. Это было чудовищно.

— Фёдор! — на что-то надеясь позвал его я.

Кукурьев балансировал, перебирал ногами.

— Ыммм! Ыууу! — Кукурьев что-то пытался сказать.

А я, уже в который раз за последние часы, понял, что в мою жизнь вошла катастрофа.