Лето и два доллара (часть третья)

Так, а по деньгам-то что? — блондинка спросила напористо. Сергей подумал, что надо отвечать очень мягко, не провоцируя.

— Милые дамы, за эти великолепные итальянские джинсы сто пятьдесят и триста пятьдесят за «Левики». Очень выгодное предложение. Я не издеваюсь, понимаю, что деньги зарабатываются тяжело... Но! Где вы найдёте прекрасные итальянские джинсы за сто пятьдесят и американский «Левик» за сто семьдесят пять? Только у нас, на «Галёре» меньше двухсот «Левик» вам никто не уступит. Вы тоже женщины самостоятельные и напористые, уважаю таких... ради вас снизил цену. Иду навстречу труженицам крайнего Севера!

 

Зина посмотрела на подругу, — Он дело говорит, пижон... Джинсы для наших супружников, а эти сыну привезёшь... в этом году велики будут, так через два года самое то, впору. Будет самым модным в нашей тундре.

Блондинка отвернулась к почтовым ящикам и полезла в глубь декольте. «В лифоне носят бабки, провинциалки,» — насмешливо подумал Сергей.

Повернулась к ребятам, протянула пять сотенных. Сева взял деньги, быстро посмотрел на просвет.

— Чё смотришь, думаешь, сами рисуем? — блондинка укладывала джинсы в пакет.

— Да нет, доверяю. Но, как известно, доверяй, но проверяй!

Вышли на улицу. Женщины повернули направо. Рыжая Зина посмотрела на них и спросила, — А что с кроссовками? «Адидас» или «Найки» есть? Срок четыре или сорок пять размер?

Сергей точно знал, что сейчас таких кроссовок нет. Но сразу отказывать нельзя, это закон коммерции.

— Для вас отыщутся, уважаемые, — Сева улыбался, — вы до какого числа в Ленинграде?

— Двадцатого поезд. Шестнадцатого можете что-нибудь показать? — Зина смотрела на ребят.

— Да, конечно. Может, телефон есть, куда позвонить?

Зина вытащила из сумки блокнотик, быстро написала номер, протянула Севе, — мы на Зине Портновой, у тётки живём. Лучше встречаться на «Ленинском проспекте», так нам удобнее шестнадцатого будет.

— Окей, милые барышни, — Сева махнул ладошкой.

 

Приятели шли по Фонтанке к Аничкову мосту. Горячие гранитные плиты имели достаточно ощутимые наклоны, казалось, что они идут по какому-то горному склону. Сергей подумал, что этому граниту миллионы лет, а лежит он здесь тоже давно, лет двести. И сколько он видел, скольких слышал... Его отвлёк голос Севы, до этого молча шагавшего рядом с ним.

— Так, компаньон, мы имеем пятьсот. Вложения были триста двадцать за трое штанов, если помнишь, так?

— Да, так, я записываю все затраты и приходы. Бухгалтерию веду.

— Молодец, чувак. Итак, прибыли сто восемьдесят. По вложениям выходит так... мне сотка и тебе восемьдесят. Всё верно, компаньон?

Сергей пару минут прикидывал, вспоминал, — Да, так вроде... верно.

— Давай в «Эльф», чего-нибудь похаваем? Хотя нет, давай в «Ольстер», там поцивильнее будет. Не хочу на рожи системщиков и хиппарей смотреть.

Сергей понимал нелюбовь Севы к неформалам Сева приехал в Ленинград из Узбекистана. Приехал, как он полагал, в самый европейский город страны. Ну, не считая Таллина и Риги. В нём еще не сформировалась терпимость к «инаковости», как про себя называл отличия неформальной молодёжи от остальных Сергей. Терпимость, когда ты понимаешь, что в большом городе могут прекрасно уживаться любители разной музыки и литературы, что не все должны быть одинаковы. Одинаковость хотела сформировать советская власть. Даже определение придумали «советский народ». Сергей в школе пытался это осознать и как-то не очень получалось. Особенно перестало получаться после поездки в Латвию, где продавцы в магазинах или кассирши в столовых наотрез отказывались обслуживать на русском языке. Или во Львове... Сергей с отвращением вспомнил красные рожи молодых парней, которые окружили группу ленинградских школьников на одной из городских улиц и на украинском языке начали советовать им убираться быстрее с «ридной Вкраины». Язык хоть и украинский, но общий смысл посланий был понятен.

А у Севы пока ещё оставались внутри раздражение и непонимание всех, кто не похож на остальных. Типично для провинциала, ещё не погрузившегося в жизнь мегаполиса.

 

— Пойдём по солнечной стороне, хорошо? — Сева шагал чуть впереди. Перешли Аничков мост. Настроение у Сергея внезапно улучшилось. Вот просто очень улучшилось. Ему стало казаться, что мир вокруг прекрасен и что впереди его ждёт только праздник. Он смотрел на прохожих, отмечая автоматически красивых девушек. Их в это время на Невском было много. Ещё больше будет вечером, после семи, это он знал точно. Он смотрел, как смотрят на девушек все молодые люди его возраста. Ничего не поделаешь, природа, как он сам себе говорил. Вот прошла рыженькая, обогнала их. В брючках из тонкой плащёвки и белой рубашке с коротким рукавом. Брюки выгодно обтягивали попку барышни, Серёжа невольно залюбовался. Вспомнил, как в институте его сокурсник Федя Быстрецов говорил про такие формы немного цинично «жопа-игрулька».

— Слушай, а ведь у нас есть припасы кроссачей... на «точке» лежат три пары «Смитисов». Размеры, правда, не мужские... сороковой и тридцать девять. Но этим курицам обязательно надо показать.

— А как ты найдёшь «Адидас» или «Найк»? — Серёжа посмотрел на Севу.

— Как... ну, съезжу сегодня в общагу Лесгафта. Там кубинцы и болгары есть. Поговорю с ними. Наверняка что-нибудь в загашнике лежит. Блин, лето, лишь бы не уехали к себе. Хотя нет, мне говорили, они до августа будут здесь. Тренировки, то да сё...

Проходили мимо подвальной пирожковой, недалеко от Литейного. Из двери потянуло жареным тестом. И еще какими-то мокрыми тряпками, что явно отбивали аппетит.

— Пацаны моднявые! Куда курс прокладываете? — у дверей пирожковой стоял Толик-морячок, валютчик. Сегодня, видимо, он отдыхал. Толик выглядел очень затейливо. На нём был узбекский халат, надетый прямо на голое тело. В комплекте с бейсболкой и голубыми джинсами получался достаточно запоминающийся образ. Прозвище, или «погонялово», Толик получил из-за своей прошлой профессии. Он был настоящим моряком, ходил в загранку. Но, как сам говорил, «погорел» на валюте. Точнее, как он добавлял подробностей к биографии, не поделился прибылью со старпомом. За что и был удалён с зарубежных рейсов и потерял «золотую жилу». Толик не унывал. Похандрив с полгода и поработав, как он сам выражался, на «Совдепию» на заводе, Толик устроился приёмщиком стеклотары при универмаге на Кировском проспекте. И продолжил заниматься валютой. Что, как знал Сергей, было очень опасно. За сто долларов легко можно было уехать на несколько лет в Мордовию или еще дальше, в Магадан. Поэтому Толик вызывал даже некоторое уважение. Рисковый мужик.

— В «Ольстер» чапаем, — Сергей пожал протянутую Толиком руку.

— Эх, молодёжь, денег девать некуда? — сам Толик жевал пирожок с зелёным луком, держа его в серой обёрточноё бумажке двумя пальцами.

— Просто заботимся о своём здоровье, о качественном питании, — Сева скептически смотрел на пирожок.

— А по пятёрке за обед оставлять, это для здоровья полезно? — Толик ехидно разглядывал Севу.

— Ну, не по пятёре, поменьше... зато без очередей и рож скобарских.

— Мда, Сева, хоть ты и живешь в Ленинграде, а вежливости тебе ещё надо учиться. Не скобари, а труженики. Рабочий класс и интеллигенция. Со всякими затесавшимися уклонистами и тунеядцами, — Толик засмеялся.

— Толь, почем сейчас грины? — Сева понизил голос.

— Ну, у тебя по два с полтиной возьму, так и быть. Но немного, не более трёхсот. На мели сейчас. Работаю аккуратно. Много у тебя?

— Да так, больше трёхсот. Допустим, семьсот хочу слить, — Сева говорил осторожно, словно прощупывая Толика.

Тот с равнодушным видом посмотрел на противоположную сторону проспекта, щелчком отправил бумажку в урну, доев пирожок.

— Это тебе к Самуилычу. У него бабла нормально. Может брать сразу тысячу, или три... но я тебе этого не говорил, понял, дружище? Ты сам к нему подойди. Он в «Белой лошади» каждый вечер трётся.

— Ладно, Толь, поспрашиваю у пацанов. Может, халдеи в «Ольстере» подскажут.

— Давай- давай. Только не запались. Халдей тебя и вложит. Уголовку нарисует быстрее, чем салат «Оливье».