История болезни

 

 

- Алик, достань с антресолей лукошко - из бересты, плетёное такое – помнишь, на источнике купили около Чехова, как его… святого Абрама, что ли?.. Когда Юлечку пытались святой водой вылечить.
А! – это мы не с тобой, с Татьяной покупали, вы с Серегой после холодной купели сразу в машину убежали. Достань, в общем, лукошко это.

Я, поёживаясь, вышел на холодный балкон, взял стремянку, перенёс в квартиру, расставил перед антресолями. Стремянка неприятно скрипела, ноги стыли – от промороженных ступенек даже сквозь носки шёл холод.

Щеколда антресольной дверцы заедала, нужно подсовывать пальцы под левую створку и слегка её приподнимать.
Как всегда, ровно за миг до того, как кончики пальцев наткнулись на расщеплённое дерево, вспомнил про занозистый край рамы.
Как всегда, матюкнулся и выдернул руку.
Сдёрнул на трёх пальцах нежные обрамления ногтей. Как их называет Зоя? Что-то вроде кутикулов.
Каждый раз лезу на антресоли и напарываюсь на острые торчащие расщепы.
Каждый раз собираюсь снять дверцы, простругать и выровнять наждачкой раму, исправить щеколду.
Каждый раз забываю. В последний раз сорвал заусенцы год назад, когда полез за Юлькиным снегокатом.
Год назад? сейчас январь… да, год прошёл. Я медленно спустился со стремянки, сел на коробку со старым пылесосом.
Год и месяц даже. В носу защипало, и я, не успев удивиться этому забытому с детства ощущению, заплакал.

Анамнез.

- Ты за снегокатом полез? Не доставай, Алик.
Или:
- Не надо, Алик, оставь снегокат! - что-то такое крикнула Зоя.
Как раз, когда я зашипел, в сотый раз нарвавшись на расщеп под створкой.

- Бл… Ёб… Ч-ч-чёрт! Почему?
- Я тебе говорила, ты забыл, наверное – мы с Юлей сегодня к врачу едем, анализы готовы.
- Какой врач в субботу? Мы же всегда по субботам в Коломенское на снегокате?..
- Я договорилась. Мы через час уезжаем.
- Ну ладно. Сказала бы раньше. Я тогда Серёге позвоню, в баню пойдём.
- Я говорила, ты забыл просто.

Лучше Калитниковских я в Москве бань не знаю.
Это за бывшим Птичьим рынком, у трамвайного парка. Потемневшее от времени кирпичное здание, что уж там было до реконструкции – неизвестно, но можно вообразить, что из себя представляла старая баня в рабочем районе.
Через Серёгу, кстати, я туда и попал – он начальник отдела в УВД Центрального округа на Средней Калитниковской, они в эту баню как в ментовской клуб ходят.

При реконструкции строители вытряхнули всю вонючую, скользкую требуху, отделали бежевым камнем и лепниной, поставили прекрасные мягкие диваны, раздевальные шкафчики с ключами на браслетах, идеальная чистота, шустрые вежливые банщики, мастерский мягкий пар, я бы даже сказал - художественный пар, меню по заказу, домашний квас, сбитень.
Как сказал Серёга: «Эти бани напрашиваются на идиотскую кликуху в стиле девяностых годов - что-нибудь вроде «Калитники Бас-Плаза».

Я сюда ходил ещё и ради массажиста. Локоть спасал.
Юлька весной спросила: «Пап, а почему ты меня учишь, как на роликах надо кататься, а сам не катаешься? Ты на ногах покажи!»
На коньках я хорошо катался, взгромоздился на ролики, уверенно так поехал. Юльке-то без шлема и наколенников-налокотников запрещал, но самому же вроде западло эту чепуху на себя напяливать.
Грохнулся локтем так, что повредил сразу два сустава, разорвал капсулу, связки. Букет, короче.
Походы по врачам отняли времени и денег немеряно, но руку толком не восстановили - при малейшем неудобстве ломило и дёргало аж до плеча.

А банный массажист поправил за три раза. Хотя назвать Лю массажистом язык не поворачивается – фантастический костоправ и мануальщик.
Очень необычный человек. Как Серёга сказал – «непростой пассажир». Я много разговаривал с Лю, ему, видать, было в диковинку внимание пациента – сначала дичился, потом стал откровенничать.

Отец – бурят, мать – китаянка, жил и учился в Китае. Что-то там у него не сложилось, приехал сюда за лучшей жизнью.
О себе почти не рассказывает, отшучивается или делает вид, что не понимает, хотя на русском говорит неплохо, только с диким китайским акцентом – с щипящими беда, «р» выговаривает как «л», и мужской-женский-средний род не разбирает абсолютно.
Лю – не настоящее имя, так, для удобства. Настоящее - он предупредил - всё равно не выговорить. Что-то вроде Улзыразжаргаал или Улымдорожодоорон.
Я почему с ним разговорился – подумал сначала, что он калмык, черты лица похожие.

У меня была в институте калмычка – с диковатым именем Булгун. По приколу практически, на спор с парнями решил её отодрать – никто не верил, что на такую страшную встанет.
Даже не то, чтобы страшная – несовместимая с нашими понятиями о женщинах. Кривоногая, с огромными выпуклыми щеками, а между ними торчит маленький носик - абсолютно нездешнее степное лицо. Рот, правда, крупный - единственная слабая надежда. Ну, это я, конечно, уже позже анализировал.

С содроганием думал, что пахнуть от неё должно каким-нибудь прогорклым жиром и курдючным салом, козьим сыром… овчиной там или кошмой, а тело будет сплошь покрыто жёстким свалявшимся волосом.
Оказалась удивительно опрятной, нежной и гармонично сложенной девкой – даже кривоногость как-то необъяснимо сочеталась с выпуклыми щеками, а в постели действительно ни с кем из наших сравнить было нельзя, как нельзя сравнить половецкую степь с дачным участком. Каждый раз – будто последний. Дрожала, изгибалась и благодарно обнимала, гладила по лицу подушечками пальцев, коротко придыхала и вскрикивала.
Женщины так придыхают, когда входят в море. Она медленно идёт, почему-то всегда наклоняясь и погружая в воду руки – вот здесь-то сзади её и обрызгать.
Первобытная наливная тяжесть бёдер и живота - как у каменных статуй на половецких курганах - действовала как удар камчой, вставал у меня мгновенно.
Да и сейчас - стоит только вспомнить.
Впрочем, про каменных половецких баб - это я тоже позже додумал.
Короче, до самого диплома с ней встречались.

Лю, кстати, рассказывал как-то о калмыках по ходу массажа, - это, оказывается, родственные народы, одни корни, одна религия, одни поверья. Дед Лю, толкователь священной книги Бон, вообще из древнего рода бурятских мудрецов – то ли шаманов, то ли лам – готовил и внука к этому занятию.
Почему не срослось - не говорит.
Не знаю, как учат на шаманов, но человеческое тело раскрыто перед Лю в пугающем совершенстве.
Когда он влезает в мышцу до самых клеток, всегда в голове выскакивает образ «китайская пытка». Особенно когда начинает работать палочками – даже не палочками - не знаю, как их назвать – инструменты?… что-то среднее между ручкой и скальпелем, только на конце шарик. Подвижный шарик, два шарика, маленькая лапка, рогулька… - и этой ручкой с шариком он нажимает на точки-нервные узлы.
Жжёт, как огнём.
Ещё на микрон вглубь или миллисекундой дольше – и завопишь от боли. Но ровно за миллисекунду до рвущегося крика Лю убирает палочку. Миг неземного блаженства, и Лю вжимает палочку в следующую точку. Тихонько бормочет: «Снасала – болино, потом – холосо…»

Разница между пыткой и его массажем почти незаметна, такая же тонюсенькая, как его иголочки. В конце сеанса ставил иголки – ну, тем, кто хотел, конечно; желающие покупали у Лю для себя личный набор и с ними ходили на сеанс.

В общем, локоть мне Лю восстановил полностью, потом я к нему ходил просто для здоровья. Поправил позвоночник, почки, печёнь… ну, простату, конечно. Стояк пошёл как в двадцать лет!
Потом гланды. У меня они с детства никакие, то ли рыхлые, то ли ещё что-то, но постоянно простужаюсь, кашляю и сморкаюсь. А вырезать – доктора сказали – не стоит, ещё хуже будет.
Лю рассказал про больших «бабоцек», летающих всё лето высоко в горах, «цветы пьют по цуть-цуть», потом, мол, эти бабочки засыпают в пещере на зиму, образуя кокон величиной с кулак. Из этого кокона вытекают капельки отходов зимних бабочкиных процессов – это, конечно, не Лю так выразился, это я для простоты – на этих отходах из земли вырастают грибы высотой до полуметра на тонких ножках, монахи эти грибы собирают, сушат, смешивают с травами и делают вот такие «салики». Шарики. От всех болезней.
Смех смехом, но гланды прошли. Всю жизнь чем только не лечил, а здесь за две недели прошли.
От «саликов».
И от иголочек с палочками.

Лю играючи вставляет иголку в подушечку мизинца (и так точно! как будто в заранее подготовленный разъём), в ребро ладони.
«Шао-чун…» - шепчет Лю, - «шао-фу…шэнь-мэнь…» и от ладони, под сердцем цепкие крючочки потягивают неслышные нитки. Непонятное ощущение – не больно, не страшно… непонятно, короче. Как будто внутри происходит независимый от тебя процесс наладки.
В этот раз он взялся за голову – сказал, что у меня «сегодня вида нехолосый… некласивый…».

Привычно приговаривая «снасала болино, потом – холосо… Так – болино? Я боняла, я боняла», Лю тюкающими лёгкими движениями обсаживал меня иголками.

Я закрыл глаза и погрузился в сладкую банную дремоту, пропахшую прелым березовым листом.
После десяти заходов в парную…да с веничком… да в ледяную купель… после Лю ещё раз в парилку по лёгкому, ополоснуться… банщик креветочки принесёт… кружку «Крушовице» в ледяной испарине…
«Нехолосый, некласивый…» - чушь собачья… всё холосо и всё класиво…

Эти соскальзывающие дремотные мысли я запомнил потому, что именно на них, на этих мыслях, дверь в массажную распахнулась, и жизнь разделилась на «до» и «после».

- Аль, у тебя что-то мобильный звонит непрерывно. Полчаса уже. Ты извини, я посмотрел, кто звонит - Зоя. Может, случилось что, - сказал Серёга и, перепутав, протянул мне вместо мобильного кружку пива.

Мы засмеялись, а через секунду я узнал, что Юлькины анализы показали апластическую анемию.
- А что это? – спросил я, присев на край массажного стола и осторожно - чтобы не стряхнуть иголочки - потянулся.
«Анемия» для меня представилась чем-то вроде хандры в голенастом дочкином организме. Болезнь роста такая, типа.
Растёт быстро - «мясо за костями не успевает», как моя бабушка говорила - вот и анемия. А «апластическая», наверно, от слова «пластика», что-то с мышцами…

- Это рак!!! Рак крови!!! Рак, понимаешь!!! – голос Зои задрожал.
- Подожди, подожди, - сказал я, - подожди. Откуда такие диагнозы сразу? Я знаю, что в таких случаях надо сложное исследование делать, биопсию, по-моему…
- Это и была биопси-и-ия!!!…я просто тебе не говорила!!! А-а-алик!!! - Зоя говорила тихо, но с таким напряжением, что я отставил трубку от уха.
- Ну, не кричи ты так, Юлька услышит.
- Она пошла с мамой гулять. Я ей позвонила, попросила её. Приезжай скорей, пожалуйста, Аличек, я с ума схожу ну почему это за что это аликуменясердце разорвётсяприезжайскорей!!…

Я спрыгнул со стола, простыня свалилась с бёдер. Я стоял голый, с мобильником в руке и растерянно смотрел на Серёгу. Он отвёл глаза в сторону – значит, всё слышал.
- Серёг, рак крови. Апластичная анемия… ну это ж лечится?…
- Да лечится, конечно. Найдём врача хорошего, у меня есть концы. У тестя, помнишь – я тебе говорил – два года назад аденому простаты нашли, тоже с жизнью прощался. Сделали операцию, бегает, как молодой. Не пьёт только ни хера теперь.

Я кивнул головой, хотя совершенно не помнил про Серегиного тестя и его простату, какое нам дело до чужих аденом, когда мы здоровы. Это сейчас история болезни тестя представилась мне необычайно важной.
- И что? Расскажи! Оперировали? А где доктора нашли? А последствия… ну, метастазы?…
- Да нет, нормально всё, решим вопрос, не переживай.
- Но это же всё-таки не аденома, это рак крови…
- Да разберёмся. В Институте Гематологии у меня хорошая знакомая была, разберёмся.

Я нагнулся, поднял простыню, комком обмотал талию. Во рту пересохло, язык и дёсны и покрылись кислым ржавым налётом, как старая водопроводная труба. Я с трудом сглотнул.
- Хлебни, - протянул кружку Серёга.
Я сделал глоток и скривился, горький пивной привкус показался мне отвратительным.
Пиво скользнуло внутрь инородной субстанцией и улеглось, как прохладный гладкий шланг, несовместимый с телом.
- Как же так? Почему?.. - спросил я.

Серёга пожал плечами.

- Лак клови, кансел – это плохо. Это осень плохо. Этот болезни злой, - сказал Лю, озабоченно хмуря брови.
- Спасибо, узкоплёночный, проинформировал, - буркнул Серёга. – Давай, одевайся, погнали. Зойку сейчас одну нельзя оставлять.
- Когда у дети болезни клови – это не изнутли, это зло ходи из столоны. Клови детям только тлемя цасками мозно чистить. Болезни, зло и смелти.
- ???
- Клови болезни у дети – это осень плохо. Стобы твой дети не умилать, надо отплавить болезни от него. Длугой дети умилать, а твой дети будет зизни. Я так мозно делать. Это - гал гуламтын тайлга.
- Ладно, ладно, успокойся. Законспектируй то, что сказал, потом как-нибудь побеседуем, - сказал Серёга и потянул меня за руку, не глядя на Лю.
Ко всем нерусским, от негров до чукчей Серёга относился одинаково презрительно, объединяя разнообразные расы, этносы, национальности Азии и Африки в одну общую графу «черножопых».
Только японцев слегка выделял.

Лю, сокрушённо вздыхая, прервал сеанс, снял иголки, просил полежать хоть пять минут, но я не мог. Массаж, иголки и пиво остались по ту сторону, апластическая анемия затянула всё липким туманом.
Чётко помню отвратительное ощущение чужеродной тяжести, врезавшейся в мою жизнь - как будто внутрь меня всунули утюг. Всунули и медленно проворачивали.
Я смотрел на сутулого мужчину, он феном сушил сынишке волосы, перебирая пряди, я смотрел и думал про Юльку. «Рак крови, рак крови», - стучало в голове. Между сердцем и желудком ворочался утюг.
Каркающие слова «рак крови» звучали как распарывающий звук ножа, протыкающего хрящи, входящего в тело; «рак крови» не объединялся, не зацеплялся с нашей Юлькой. Юлька – отдельно, рак крови – отдельно.
Болезнь казалась идиотской ошибкой, неверно написанной справкой или чем-то вроде неправильного выданного билета.
Всё можно изменить, восстановить, привести в порядок. Надо только найти нужного, правильного врача, правильно пройти обследование, правильно подобрать лекарства.

Мы метались в поисках этих правильных путей, но ничего не получалось. Юльке становилось всё хуже, помню свою злость на жену: мне казалось, что не потащи она дочку на это обследование, ничего бы и не было - это её вечная суета с поликлиниками, ахи о здоровье и анализы подтолкнули стремительное сползание в болезнь.

Обследование

Юльке становилось хуже.
Мы таскались по врачам – вернее, таскалась Зоя. Она ушла с работы, целыми днями созванивалась, договаривалась, консультировалась.
Я как-то потерялся. Мне казалось, что процесс обследований и консультаций, сбора анализов идёт своим чередом, а Юлька находится в стороне. Чувство утекающего времени, хождения вокруг да около – надо энергично вмешаться, резко прервать болезнь, а мы топчемся с бумажками, консультациями, методиками.
Юлька потеряла аппетит, худела, быстро уставала и извиняющимся голосом просилась прилечь. Просыпалась в нехорошем поту, вялая, с кровоточащими дёснами.

По негласному договору мы с Зоей не упоминали о болезни, о больнице, как будто Юлька простыла или загрипповала. Не знаю, что думала Зоя – наверно, то же самое – но мне казалось, что если о болезни не говорить, может, она сама и уйдёт.

Когда я ездил в банк, получать наличные на зарплату, ставил будильник не на шесть, как обычно, чтобы проскочить до пробок, а попозже, на пол-девятого. Но в этот день проснулся не в пол-девятого, а в восемь. В ванной шумела вода, а из Юлькиной комнаты слышался Зоин плач.
- Что такое, Зоечка?
Она, зажимая рот рукой («как в кино» - недовольно подумал я), показала мне на Юлькину подушку.
Я сглотнул и присел. «Скальп», - прыгнуло мне в голову книжное индейское словечко. Русые Юлькины пряди лежали на вмятине подушки полукругом, повторяя форму головы, вода в ванной всё шумела – Юлька умывалась.
- В первый раз так? – спросил я.
- Да. Раньше тоже было, но меньше. Алик…
Шум воды стих, хлопнула дверь, зашлёпали Юлькины пятки - Зоя, как ни старалась, никак не могла приучить её ходить в тапочках. Жена схватила с подушки волосы, спрятала в карман халата, мы скривились, пытаясь улыбнуться.

Через три дня мы положили Юльку в онкогематологическое отделение РДКБ.
Зое перестали звонить старые подружки, я не звонил приятелям.
Не о чем разговаривать.

Круг наших знакомств наполнился другими людьми. Мы перезванивались, разговаривали и встречались исключительно с родителями, у которых дети лежали в РДКБ, Институте Гематологии, на Калужской.
Со старыми знакомыми говорить было не о чем, наши языки стремительно разбегались в разные стороны – как русский и украинский. «Пугачёва-Галкин, Гус Хиддинк, наши проиграли, Анталья-Египет, посидим в субботу» – мы не понимали этих слов.
А им были непонятны слова «тромбоцитоферез», «непрямой билирубин», «опустошенный костный мозг», «гемотрансфузия».
Мы, затаив дыхание, слушали о невероятных успехах доктора N и бросались к нему, но оказывалось, что он занимается только частными случаями пароксизмальной ночной гемоглобинурии.
Кто-то рассказывал о новой эффективной методике применения кортикостероидов, а через неделю все осаждали приехавшего из Израиля доктора NN, практикующего принципиально иной способ переливания отмытых замороженных эритроцитов.
Смесь коллективной истерики, надежды на чудо и попытки задержать помрачение ума.

А помрачение родительского ума развивалось в прямой зависимости от картины заболевания детей, так же неукротимо и неостановимо.
Хватались за древние народные средства вроде настоя зелёных грецких орехов на керосине или отваров гречихи и овса.
Переписывали заговоры: «На горе Вертограде стоит престол. На престоле Владычица Богородица в руках держит меч, сечет рак и корни его у рабы Божьей Юлии в белом теле, колючий, гноючий, липучий, рассыпучий, огнянный, ломовой, пуховой, глазовой, ветряно-водяной, пахучий, безветренный, зернистый. Мать Божья, ты всем помогающая, утоли болезнь рака и его все…Слава Отцу и Сыну… и ныне, и присно… Аминь. Аминь. Аминь», вшивали бумажку с молитвой в детскую одежду, шептали над спящей.
В рассказы о новых терапевтических методиках постоянно вклинивались невероятные случаи исцеления магами и ворожеями.
Когда мы сидели с Зоей у Потомственного и Посвященного в Высшую Магию третьей ступени и – одновременно - Владельца и Повелителя Огненного Шара («исцеление за три месяца от всех болезней, включая онкологию, сеанс – 2000 рублей»), я вспомнил про доктора Лю.
- Зоя, помнишь, я тебе про доктора Лю рассказывал? – невежливо перебил я Посвящённого и Потомственного, - …ну, в бане?… он сказал, что болезни крови у детей вылечить нельзя, можно только перебросить на другого кого-то. Я завтра съезжу к нему, Зой. Он – феноменальный доктор, у него все предки – шаманы, или как там их… Вдруг?… – а, Зой?!
- Что ты говоришь? Да если даже и так – как ты можешь?! Как ты можешь…?! Приговорить другого ребенка?! Что ты говоришь?!
- «Приговорить»? Ты о чём вообще?!…

Разговор закончился скверно, я не стал спорить, а на другой день, бросив все дела, поехал к Лю.
Какую херню Зоя несла! Дурная!!!
Если есть хоть маленький шанс – надо пробовать! Какое мне дело до других детей – насрать мне на всех остальных детей, только бы Юлька жила!
Да каждый день на планете умирают тысячи детей! Или даже десятки тысяч!
Ну, умрёт в африканской Зарамбанге или в какой-нибудь Гонделупе лишний кривоногий рахитичный ребёнок, да и хер бы с ним! Нарожают ещё шестнадцатерых, а про этого забудут через неделю!
А вдруг получится?! Всё-таки шаманы, Китай… Дед – великий толкователь книги Бон. Там такие древние знания у них! Сидит вон у них лама сто лет назад умерший – и как живой!
Вдруг получится?!
А - если Серегины близняшки?!
Почему вдруг - Серегины?
Нет – а если Серегины?
… Да если бы и Серегины? Чем они заслужили право жить, а моя Юлька нет?!
Чем?!
Хоть бы и близняшки. Хоть кто, насрать.
А вдруг получится?!

Я совсем забыл, что это баня и заскочил в мыльное отделение одетым, как ехал – в пальто и ботинках. Распахнул дверь массажной, Лю ставил иголочки.

Опомнился, вышел.
Раздеваясь, подумал, что впервые после того раза пришёл в баню. Странно – раздеваться догола, чтобы попасть на приём к шаману.
Так и сидел, завернувшись в простыню, дожидаясь, пока Лю освободится. Не хотелось париться и мыться, я был разъединён с этими примитивными голыми людьми, счастливыми в своей беззаботной жизни.

Лю подтвердил – да, можно отвести смерть от своего ребёнка, переслав её к другому.
К какому «другому»? К кому? Кто умрёт?
Неизвестно.
Может быть, завтра в соседнем доме, а, может, через месяц в Индонезии.
Может, вообще, через сто лет умрёт.
Никто не знает.
Но он, Лю, лично знает многих людей, которые таким образом спасли своих детей. В их числе его двоюродная сестра.
Рассказывая об этих, лично знакомых ему людях, Лю улыбнулся какой-то посторонней улыбкой – губы растянулись безжизненно, как складка на кожаной перчатке.

«Переслать» болезнь?
Да, именно переслать.

Он, Лю, не может объяснить, как это происходит.
Если бы он был шаманом, как его дед, он бы рассказал мне про небожителя Ехон Шухан Тэнгрэ, потомка Эсэгэ Малаан Тэнгрэ и Манзан Гурмэ Тоодэй, в колесницу которого впряжён красный дракон Хухэрдэй Мэргэн на кожистых крыльях.
Шухан Тэнгрэ спускается ночью, выпивает нечистую больную кровь и несёт её другому, но он, Лю, окончил университет, поэтому не может рассказывать мне басни про Тэнгриев и кожистые крылья дракона.
А как это происходит, он не знает.
Да если я желаю, это можно легко проверить. («Тест-драйв Красного Дракона Хухэрдэй Мэргэна» – подумал я).

Лю посадил меня на край массажного стола, взял в руку мою ладонь, погладил её, помял по линиям, сжал-разжал пальцы под необычными углами.
- Лю, а те шарики из грибов… ну, от бабочек… ты говорил, что это от всех болезней? Давай шарики попробуем!
- Нет, это не помозет. Это не тот болезни. Нет. Это сильный болезни, мозно только пеледать. Сейцас будем пеледать, но немного дни будет польза, потому сто надо два лодителя стобы хотел отплавить болезнь.
- Оба? А если ребёнок иметь только один родитель? – я заметил, что разговаривая с Лю, автоматически упрощаю свою речь, делая её похожей и как бы более доступной ему.

Лю почему-то рассердился.
- Один? Не знаю когда один! Твой доськи – один лодители иметь?! Или два? Засем говолис – когда один? Не знаю! Хоцес – давай, не хоцес – ходи! Осень слозно плобовать, а ты говолис – когда один иметь!

Лю нажал мне иголкой на палец - точно, как берут кровь на анализ - выдавил выступившую капельку на тусклое бронзовое блюдце и что-то зашептал.
Кровь разошлась, расслоилась на блюдце, как морозный узор по оконному стеклу, я пристально смотрел, ожидая какого-то знамения, вспышки яркого света, пыханья или гуканья в углу – ну, хоть чего-то, что в кино всегда сопутствует колдовству.
Лю буднично промокнул палец ваткой (опять как медсестра) и сказал:
- Иди. Деньги потом принесёс.
- Я сразу могу отдать.
- Потом, потом! – снова рассердился Лю. - Так надо – потом. За такие весси, как тли цаски – только потом деньги.
- За какие вещи, Лю? Какие три чашки?

Концепцию «Трёх чашек» я толком не понял - чересчур восточно.
Некая змея (по ходу – дальняя родственница дракона Хухэрдэя на кожистых крыльях) сначала пьёт горечь из золотой чашки, потом едкую желчь (по крайней мере, я так понял), из нефритовой, потом солёное из глиняной.
И именно что важно - попить солёное из глиняной.
Из глины, мол, рождается жизнь.
Но сразу – нельзя. Только из третьей «цаски». Мутная история, короче.

- Так если ты умеес такой весць делать, Лю, зацем эта баня сидис? – окончательно перейдя на Лю-язычную версию, я вытянул руки и схематично изобразил массаж.
- Не умею! Не умею! – опять рассердился Лю, - оцень мало умею. И иссо у меня легистлации на лаботу нет.

Деды и прадеды Лю - они, да… они умели.
А он, Лю, владеет процедурой «Трёх чашек» только на простейшем, механическом уровне. Ну, ещё может наслать смерть на своего врага и изгнать змею.

Про смерть врага мне показалось слишком затейливо – напускаешь, допустим, на человека месть-огонь, чтобы он сгорел заживо и в течение года или двух он может сгореть в доме или в автомобиле или где-то ещё.
Месть-вода – он утонет, либо в ванной насмерть поскользнётся, либо просто из стакана будет пить, поперхнётся и откинется.
Может быть, я не очень хорошо понял, потому что врагов у меня никогда не было. По крайней мере, таких, на кого хотелось бы напустить месть-огонь. Разве что на начальника отдела выплат по ОСАГО.

А про змею Лю рассказал очень понятно – раньше, мол, холодильников не было, молоко держали в глиняных кувшинах, а для охлаждения запускали туда ужей. Люди пили из кувшинов, частенько забывали про этого ужа и глотали его вместе с молоком.
Естественным образом, через задний проход, змея - не будь дурой - выходить отказывалась, а сидела внутри, выпивая из человека все соки. Вот выманивание ужа через рот и было третьим заклинанием, усвоенным Лю от его деда.
Чрезвычайно востребованной услуга была.

Показывая изгнание змеи, Лю впился в меня глазами, сложил пальцы левой руки в напряжённое кольцо и с усилием стал протискивать сквозь него правую, собранную в щепоть (примерно как я, открывая антресоли).
Пальцы правой руки, с трудом протискиваясь сквозь кольцо левой, извивались и расплетались, напряженные руки покачивались, Лю не сводил с меня глаз, в желудке у меня похолодело и съёжилось, это похолодевшее зашевелилось, я попытался отвести взгляд, но тут Лю улыбнулся и опустил руки.
- Ходи домой, к доська. Ходи, - он подтолкнул меня рукой к выходу. – Доська луцсе. Тепель длугой дети будет болина. Немноско.

Юльке действительно стало лучше. Не просто лучше – намного лучше. Через полчаса после наших посиделок в бане она встала.
Она играла!
Она попросила яблоко!
Она спросила про своего Макая!
«Макай» - это игрушечная собака, которую подарили Юльке в два года. Она бешено мечтала о собаке, но Зоя, непримиримая в вопросах уборки и чистоты в квартире, отказывалась даже разговаривать об этом.
Сошлись на Макаре. Юлька не выговаривала «р» - поэтому собаку назвали Макаром. С умыслом, чтоб тренировалась.
Макар превратился в Макая, да так им и остался, хотя «р» мы давно уже выговариваем. Юлька спала с ним, жаловалась ему, учила его, кормила и воспитывала.

Но Зою я не убедил. Она доказала мне, что улучшение – это следствие изменения кортикостероидной терапии.
Сандиммун, мол, ввели – он, хоть, вреден для почек, но не подавляет гемопоэз. А почки – что почки? – вылечим потом почки.

Я слушал Зою и не мог понять – сам-то я верю в бормотание Лю, в три чашки, в кожистых змей в молоке, в кровь на блюдце?
Или всё-таки сандиммун?
Но точно знал – сделаю всё и поверю во всё. Только б Юлька выздоровела.
Юлька не выздоравливала. К вечеру она уже не играла, затихла и легла.
Холодный пот (в больнице говорят: «ночные поты»), кровоточивость дёсен.
Наутро я снова завёл разговор про Лю, но Зоя собирала документы для лечения Юльки в знаменитой крымской больнице.
Там сейчас работает группа немецких врачей, там пересаживают костный мозг.
Там буквально всех ставят на ноги!
Она так крикнула на меня, что я сам себе показался нелепым идиотом, отвлекающим жену от спасения дочки...

(окончание следует)