История болезни (окончание)

 

 

Дифференциальная диагностика

Зоя поехала в Крым вместе с Юлькой, но через месяц вернулась – заболела её мама. Денег не хватало, я перезанимал у кого только можно, набрал кредитов, выжимал все соки из своей маленькой фирмы, хватал сложные и трудоёмкие заказы, соглашался на любые условия.
Конечно, ни к чему хорошему это не привело.
Ошибки наслаивались и заказчики уходили к конкурентам. Не вовремя сломалась одна покрасочная камера, на большой заявке из-за спешки перепутали RAL, платить вовремя зарплату не получалось, уволился мастер смены, выставили досудебную претензию. Удерживая расползающийся бизнес, я скакал, как на болоте – с кочки на кочку. Про Юльку не то что бы не вспоминал – не было для этих мыслей ни одного свободного кусочка мозга. И времени тоже ни кусочка.

Но этот червь, эта смертная тоска, эта змея всё время грызла меня изнутри – как в детстве, когда, уезжая с дачи, отчим наподдал ногой Седому, лобастому белому щенку, прибившемуся к нашему участку. Седой стал за летние каникулы моим лучшим другом, я, конечно, задумывался иногда, где он будет жить зимой в нашей квартире, но мальчишеские мысли – как сквозняк, не задерживаются долго на одном предмете.
Собираясь с дачи, я спросил у мамы: «А где Седой поедет?». Мама опустила глаза и перевела разговор.
Пёс крутился вокруг машины, толкаясь носом в сумки и фыркая, все загрузились, отчим пнул Седого, тот взвизгнул, отлетел в сторону и мы поехали. Седой долго бежал за машиной по узкой дачной дорожке, загребая неуклюжими лапами и чихая от пыли, а я кричал, плакал и стучал кулаками по сиденью.

Во втором классе ещё не проходят безличную форму обращения, я пришёл к ней сам. С того дня я никак не называл отчима - ни на «ты», ни на «Вы». Ни «папа», ни «дядя Рудик», ни просто «дядя».
Мечтал, чтобы он умер.
Не умер – чтобы издох жуткой смертью. Вот для кого бы пригодились три уменья Лю – змею внутрь наслать бы на отчима… - но умер он давно своей смертью.
Грыз и жевал воротнички школьных рубашек, чтобы не вспоминать про бежавшего за машиной Седого и всё равно он несколько лет бежал и бежал, заставляя рыдать по ночам в подушку.

Сейчас в подушку я не рыдал, думал.
Вернее, не думал, а тряс головой, отгоняя бредущие по кругу надоевшие вялые мысли: «Нет денег… и не могу развить этот покрасочный бизнес… устал, не могу… 170 тысяч рублей в месяц на лечение… 5666 рублей в день… не считая тёщи… не считая вообще расходов… долги… Зоя там… Юлька не выздоровеет… зачем тогда шесть тысяч рублей в день?!… не смей так думать… нет шансов… не смей… вот Юльки не будет – и что?… мы ж не сможем вместе жить… развестись… отделаться от этого, отдохнуть, отдохнуть… Как?… всё равно это останется, только отдельно от тебя… всё равно будешь думать и так же рвать сердце… покончить с собой, блять, к ебеней матери… невозможно же так… если там, на том свете, ничего нет – прекрасно, отдохну от этого изматывающего кошмара… если есть жизнь после смерти – встречусь там с Юлькой… А если ты покончишь с собой, а она выживет?… не обманывай себя, ей всё хуже и хуже… тогда зачем тратить эти безумные деньги на лечение, оставить как есть… разоряюсь… нет, лечение нельзя прекращать… почему нельзя?... Нельзя!!! Надо уговорить Зою сходить к Лю… надо! какая разница, чьих детей бог приберёт, только бы не Юльку, лишь бы не Юльку… да ведь и не узнает никто, что ребёнок за Юльку умер… да если и узнает… приедет Зоя – уговорю… надо! Если дотяну до её приезда… устал… шесть тысяч рублей в день… долги… разоряюсь…» - и снова по кругу.

Зоя вернулась из Крыма, ничего не рассказывала, я не спрашивал.
Мы лежали друг возле друга, притворяясь спящими, зная, что другой не спит. Под разными одеялами – у нас с ней давно уже ничего не было, начиная с той самой субботы. Пытались несколько раз и быстро прекращали с отвращением к самим себе. Даже не целовались.
Мы лежали и молчали.
Глубоко за полночь Зоя заговорила. Заговорила с интонацией только что прервавшегося диалога, совсем не так, как неуверенно окликают среди ночи, чтобы и разбудить, и как будто опасаясь потревожить сон.

- Я больше не могу. Не хочу жить. Если попы не врут, и после смерти душа где-то парит, я там с Юлечкой увижусь. А если нет – ну и нет. Я не могу больше, Алик.
- Зоечка… - я не стал притворяться спящим. Не стал, хотя и хотел. Секунду, а может и меньше – хотел. Но, если она так говорит - значит, знает, что я не сплю.
- Зоечка, а если не то и не другое – а такая же бесконечная мука? Если и там Юлька будет вот так же уми…, - я осёкся.
- Так ты тоже об этом думал? Хороший мой… Извини, прости меня… Я так устала. Все эти дети, их родители… нет сил, Аль, нет сил… Извини.

Мы обнялись и долго лежали молча. Не помню, как я уснул.

Утром я зашёл в Юлькину комнату и увидел, что она стала другой. Зоя убрала игрушки, кукол, сняла со стен плакаты с Гарри Поттером.
- Она уйдёт, - сказала Зоя.
- Зой! Что ты?! Что ты говоришь?!
- Она уходит. Она уйдёт. За последний месяц все анализы рухнули. Я знаю. Помнишь, когда я сказала, что беременна? Всего неделя прошла, даже токсикоза ещё не было, но я знала. Помнишь?

Я помнил.

- И теперь знаю. Всё впустую. Поехали к этому китайцу, наплевать мне на других, насрать, насрать!… они всё равно умирают каждый день, поехали!
- Нет, Зой, не поеду.
- Почему?! Ты же… сам же…
- Да. Сам же. Я много об этом думал. Каждый день. Не могу. Вот это всё скинуть на других, чтоб вот так же у кого-то днём и ночью сердце лопалось?!.. Нет, я не могу, Зой.
- А мне наплевать! На-пле-вать! Понял?! Я навидалась и здесь, и в Крыму! Как деньги суют сестре и завотделением, чтоб её ребенку сделали переливание вне очереди, а другой – пусть хоть сдохнет! Потому что крови не хватает!.. как с лекарствами мухлюют… Наплевать!!! Не можешь – я сама поеду!
- Куда ж ты поедешь – в мужские бани?!
- Да хоть в какие! Я догола разденусь и с бутылкой в ж… в заднице проползу отсюда до бани, если это Юльке поможет, понял! Не говори ничего, или я сейчас в окошко прыгну! Уйди! Молчи! Молчи!!!

И хлопнула дверью. Я метнулся было вслед, но остановился. Нервный срыв – она сейчас на что угодно способна. «Ну и хорошо, что поехала…» - возникла и упрочилась дешёвая мысль. «Вдруг получится? Ответственность на ней… А, нет – Лю же говорил, что вдвоём нужно…»

И вдруг я понял, что нужно делать. Короткой дорогой, по набережной, через мост и по Талалихина - я её, минимум, на полчаса обгоню.

Лечение

Лю совершенно не удивился – тем более, что на этот раз я предварительно разделся. Судя по его невозмутимому виду, я всё-таки успел раньше жены, хотя и попал в страшную пробку на Дербеневке.
Выслушал. Усадил, взял мою ладонь, сжал, помял, ткнул иголкой, подставил блюдце.
Упала первая капля, вторая, потекла струйка. Разводы на бронзе, шёпот Лю.
- Всё, ходи.
- Как – «ходи»? Ты хоть сказал бы что-нибудь – получилось, не получилось? Всё-таки я с жизнью простился.
- Думаю, сто полусится. Пять минута, как ты ходил, был твоя зена. Класивый зенсина. Когда мне сказали, сто зовёт зенсина, удивился, потом боняла. Подходясий тебе зенсина…
- Что-о??
- Тозе плосила, как ты, стобы я сделала так, стобы она умилать, а вас доська стобы зивой.
- Она?! Тоже?! И что?!
- Я сделала.

Я вскочил.
- Лю! Ты!.. ты можешь внятно сказать?! Это ж не шутки!
- Не бойсе. Никто сейцас не умлёт. Ни ты, ни зена. Это – втолая цаска. Она с едким зелсей…котолый в песень…
- …С желчью?
- Да.
- А потом?! Дальше?! Что дальше?! Какая третья чашка?! Это ж не фокусы, Лю! Если это правда… если в твоих шепотах есть хоть какая-то правда, так давай!.. сделай! Юльке… ей уже немного осталось! Она уми…уходит.

Лю неуловимым движением высвободился от моего захвата, поправил зеленую робу парамедика.
- Не могу сказать. Если буду говолить сейцас – нисего не будет. Надо, стобы сам. Ты с зеной. У вас полуцится. Твой зена – подходясий.
- Для чего – подходящий?! Для чего?!
- Ходи. Мне надо лаботать. Ты клицис, это не надо. Ходи к зене.

Лю похлопал меня по локтю.
- Ходи.

В Симферополь забирать Юльку мы полетели не вместе. Я задержался на три дня - продал свою суперкорпорацию, состоящую из пятисотметрового ангара и двух покрасочных камер. Денег, как всегда, пришлось ждать дольше, чем договорились.

Я узнал дочь только благодаря стоящей рядом Зое. Юля жутко похудела, бледно-жёлтая кожа, на голове косынка с нелепыми дельфинчиками.
- Пап, скажи прикольная косынка? Это мне Кшесь подарил. Полное имя – Кшиштоф. Он – простой случай, у него лимфогранулематоз, он из Польски, из Кракува, он суперский, ему десять лет уже, у них есть собака, он говорит, что его папа, когда дорога пустая, даёт ему порулить уже, только до педалей он не достаёт, у нас тоже во дворе была собака, но я её не видела, потому что гуляла совсем редко, а днём она спала, ночью лаяла, мы слышали, а мы не спали ночью, разговаривали…
- С Кшесем?
- Пап, ты такие глупые вопросы задаёшь! Мы же в женской палате лежали, а Кшесь – в мужской.
А нас спрашивали, записывали в карточку – в каком классе, а я не знала, что говорить. Я же второй класс не окончила, а в третий даже не ходила. Значит, я второгодница? Или надо было сказать – в первом?

Я стоял и смотрел на сморщенное старушечье личико в дурацкой бирюзовой косынке, не в силах отвести взгляд. Привычная лёгкость, с которой Юлька выговорила этот «лимфогранулематоз» сжимала сердце сильнее, чем её тонюсенькие ручки и ножки. За спиной Юльки маячили огромные Зоины глаза. Лечь на пыльный асфальт, сомкнуть веки и чтоб ничего больше не было. Ничего и никогда.

- Вот будет тебе десять лет, тоже порулишь. И на педали – сама. У тебя ж ноги длинные. В маму.
- Честно, пап?
- Как всегда.
- Класс! Пап, вон доктор Людвиг идёт! Он классный, так смешно по-русски говорит.

Доктор Людвиг, возможно, и был классным, но не для меня. Всегда ненавидел у мужчин эти маслянистые головы, обритые наголо, и идиотскую бородку-эспаньолку. И ещё серьга в мясистом ухе.
Наверняка пидор.
Хотя, какая разница.
Всё равно, всё равно.
Мы выслушали исполненную конструктивного оптимизма речь доктора Людвига, он заверил меня, что для лечения нашей дочери были использованы все медикаментозные, трансфузионные, химические, транспарентные и ещё какие-то там средства, что выздоровление теперь – вопрос времени, но в стенах госпиталя этот процесс будет не так эффективен, а домашняя обстановка, безусловно, удваивает иммунные силы организма и что в случае необходимости они всегда будут готовы…
Я слушал его вполуха, смотрел на маслянистую бритую голову и задыхался от бессильной ненависти к этой немецкой башке, к судьбе, к покупателям моей сраной фирмы, к дельфинчикам на косынке и к транспарентным способам лечения.
Я готов был броситься на этого сытого рассудительного пидора и задушить, сдавить ему горло, чтобы он хрипел, выхаркивая сгустки тромбоцитов, эритроцитов и костного мозга. Опустошённого костного мозга.
Почему, почему это лысое хуйло будет жить, а моя дочь – нет?!
Почему?!
Забывшись, я выкрикнул это «Почему?!» ему в лицо, Людвиг сбился, скомкал свою речь и попрощался. Мы повернулись и пошли к автобусу.

В самолёте я сел посредине, Юлька, конечно, устроилась у окошка. Раскрыв рот, следила за взлётом, а потом, когда земля скрылась из виду, спросила:
- Пап, смотри, как облако на собачку похоже. Как ты думаешь, у меня там будет собачка?
- Где – «там»?
- Ну, пап… Ну не придуряйся, ты знаешь. «Там» - это на небе.

Я открыл рот, чтобы опровергнуть Юлькины слова бодрой шуткой в духе конструктивного оптимизма и перевёл взгляд с облака-собаки на её бездонные карие глазищи. Такие же, как у Зойки.
Я почувствовал себя неумелым обосравшимся фокусником и сглотнул. Жутко хотелось выпить, до спазмы в горле, до остановки сердца, до обморока. Покосился на Зою, она спокойно сидела, глядя прямо перед собой.
Она слышала, не могла не слышать.
Мой ответ, слава Богу, не понадобился. Юлька уснула, привалившись мне на руку, так и спала до Москвы.
И хорошо.
Не слышала дебелой дуры в пропотевшей кофте, которая пиздюхала по проходу, увидела Юльку, остановилась, нависла над Зоей и начала причитать:
- Видела вас, видела около больнички, с немцем этим Людвигом. У них тоже как у нас – чтоб процент не портить, умирать домой выписывают, а я вот в прошлом годе не успела, там и похоронила Юрочку моего около деда, на могилку вот ездила, там, недалеко от больнички и кладбище за церквой… дочка так исхудала у вас, в косыночке, Юрик тоже в косыночке ходил, стеснялся, волосики-то все вылезли…

Хлюпала, сморкалась и причитала, причитала и сморкалась, тряся вонючим холодцом своих грудей. Зоя сидела как каменная, вцепившись в ручки кресла, на горле дрожала голубая жилка.
Я стискивал кулаки, раздувал ноздри, осторожно, чтобы не разбудить Юльку, ёрзал в кресле. Что я мог сделать?!
Всё равно, всё равно…

Дома нас встречали. Приехали мои и Зоины родители, натащили подарков, восхищались косыночкой. Зрачки у стариков плавали как у наркоманов – страх и смертная тоска плескались у них в глазах ледяным кипятком.

- Мы прогуляемся сходим, ладно? – сказала Зоя, когда Юлька уснула, - душно так, устала в самолёте. Дышать нечем.
- Сходите, сходите, - захлопотали старики, - мы здесь сами, сами…

Мы вышли на улицу. Тепло, как в Симферополе - бабье лето, паутинки, пацаны на скейтбордах.
- Поедем в монастырь – помнишь, храм, где Юлечку крестили?
- Новоспасский – помню, конечно.

В полупустом храме Зоя повязала платок и пошла со свечкой не по нахоженному за этот год маршруту к Пантелеймону-целителю, а к огромной иконе Богородицы.
Долго стояла, шептала, крестилась.
Вышли на улицу, обогнули монастырскую стену, встали у пруда. Налетел ветер, на секунду повеяло банным прелым запахом - воду усыпало калёными пятаками берёзовых листьев. Расчёт за лето.

- Алик… я думала, думала… Мы с тобой оба виноваты. И я, и ты. Не могла Юлечка выздороветь, когда мы такие бездушные. Как мы могли проходить мимо чужого горя? Мы ж раньше не замечали даже, как люди мучаются вокруг. Это – наказание нам. Никогда не думала, что столько горя и болезней вокруг. А в больницах увидела это всё…
И наговор этот китайский – передать болезнь другому… Ужас, дикость. Наверно, кто-то на Юлечку вот так передал, и она заболела… Потому и вылечить не смогли.
- Ну что ты говоришь?…
- Аль, ты прости меня. Мы родим с тобой ещё? Я тебе ещё не… Как женщина?…а?
- Прекрати. Это я виноват – я затеял. Ты меня прости.
- Я же была у китайца этого, просила, чтоб он наговорил: Юлечке – жить, а мне – ну, в общем…
- Да…
- Поедем к китайцу, возьмём это всё обратно, нехорошо так, мы, может, ещё и за это наказаны… Я же хотела, хотела, хотела, чтоб кто угодно умер вместо Юлечки! Хотела, хотела, хотела… Наказаны за это.
Тебе локоть заодно полечит, Юлька ж отсидела его в самолёте, ты кривишься ходишь, я вижу.

Улыбчивый Лю вышел в банный вестибюль, поздоровался с вежливым поклоном.
- …Я с женой.
- Тогда надо длугой комната ходи. Сейцас возьму клюци.

- …Аличек, можно я скажу?.. Пусть, если уж так случилось с Юлечкой, если она… если ей уже не жить… пусть тогда за неё другой ребеночек выздоровеет, это ж невозможно пережить такое… столько горя… мы хотели, чтобы Юлечка выздоровела, мы всё делали, но вот так…

Зоя плакала, слёзы падали на бронзовое блюдце, смешиваясь с нашей кровью из проколотых пальцев.
Я сглотнул, в носу щипало, сдерживаться не было сил. Или заплакать, или сердце лопнет.
Не заплакал. И сердце не лопнуло.
- Тлетья цаска – глиняный, - сказал Лю. - Из него змея тепель солёный пьёт. Ходи, ходи. Не плаць. Потом ходи, луку сделаем.

Прогноз

- …Зой, сколько тебе можно говорить: чеховский источник не святого Абрама, а преподобного Давида! Абрам – вообще имя из еврейских анекдотов. Вот это лукошко?
- Покажи-ка. Да, это. А разве Давид – не еврейское?
- По крайней мере – не из анекдотов.

Зоя взяла лукошко, начала примащиваться, чтоб нагнуться поосторожнее, четырёхмесячный живот заметно мешал. Я спрыгнул со стремянки, отнял лукошко, посадил в него щенка фокстерьера, обложил тряпками – «Место! Место!» - и спросил у Юльки:
- Ну, как новогодний подарок назовём, Юлия Цезаревна?
- Ну, пап, что ты дразнишься!.. Ты ведь знаешь, что я не люблю так. Я – Юлия Александровна. А как можно его назвать?.. Какой же он холёсенький!.. Я не могу прям!
- Да как хочешь. Главное, чтобы в имени были буквы «С» и «О» - от его родителей по паспорту.
- А у него тоже будет паспорт?
- Ну конечно.
- И что – паспорт всегда надо будет брать с собой, когда гулять с ним?
- Нет, не нужно. Если только он на работу не будет незаконно устраиваться. А то милиция арестует.
- Ну, па-ап, что за глупые шутки! Я ж серьёзно спрашиваю! У него точно будет паспорт? Честно?
- Как всегда.
- Давай его Седой назовём. Ты тогда про щеночка, когда ты маленький был, маме рассказывал, я из другой комнаты всё слышала, мне так жалко его было. И тебя тоже. Пускай как будто это он и будет Седой, ладно?
- Ладно. А как твоего братика назовём?
- Не знаю, - серьёзно сказала Юлька и почесала пяткой ногу, – пусть сначала родится. Наперёд нельзя загадывать.
- Юль, одень тапочки! Сколько можно говорить! – сказала Зоя.

Эпилог

Руку, кстати, Лю мне вылечил, только не в тот раз, попозже.
Приехали в баню, а Лю нет.
Стали спрашивать – оказалось, миграционная служба загребла его за отсутствие документов и карточки-разрешения на работу.
Ну, здесь обошлось без кровопусканий, без красных драконов и змей в чашках – Серёга сбегал в окружной отдел УФМС, благо сидят в одном здании, оттуда позвонили на землю, в Ведерников переулок, за тридцать тысяч Лю выпустили, за полтешок сделали все документы, включая въездную визу.
Лю кланялся и уверял, что мы с ним «в ласцёте», но я сцитаю, цто с Лю мне не ласцитацца по гроб жизни.