Чайник и скрепка (окончание)

Виола

Всегда стараюсь лечь на живот: не видна моя мышкина грудь – раз, не надо за лицом следить - два.
Идиотам, начитавшимся бабских статеек в мужских журналах, не лень ведь контролировать женскую мимику. Отслеживают, настоящий оргазм или фальшивый. А последние три года мне попадались исключительно идиоты.
Поэтому на живот я перевернулась охотно. И неожиданно для себя самой расплакалась.

Он водил мне по спине кончиками пальцев, едва касаясь кожи. Вверх-вниз, вверх-вниз, с двух сторон от позвоночника, трогая губами за ухом. Опирался на полусогнутую в локте левую руку, веса его тела я не чувствовала, только его пальцы на спине, прикосновение губ к уху и напряжённый горячий член.

Он гладил мою спину, целовал, а я беззвучно плакала. Даже не плакала, слёзы просто текли из закрытых глаз.
Так нежно меня гладила по спинке только бабушка. Почешет-почешет, а потом гла-адит.

« У медведя спинища, у волка - спинуха, у лисы – спинулька, а у Оленьки – спи-инка…»
- А у зайца? – спрашивала я.
- А у зайца спинатка.
- А у слона, бабуль?
- У-у, у слона – спино-о-ожина!… А у Оленьки – спи-инка… спи-инка… спи…
Я смеялась и засыпала.

Что, кроме этой короткой ласки, могла мне дать моя бабушка, бабуля, бабулечка – пожилая казачка с четырьмя классами образования, одинокой изжёванной жизнью и внучкой-сиротой на руках?
Как она со своими, скрюченными артрозом руками, работала раздатчицей в ростовском Доме Советов, там же, на полставки – посудомойкой, и ночь через две - уборщицей?
Не знаю.
Когда она отдыхала?
Не знаю. Никогда, наверное.
Дом Советов стал Администрацией ( - или ещё чем-то). Открылся модный клуб «Кино» в стиле хай-тек, бабушка перешла уборщицей туда.
Только советские фаянсовые тарелки у неё на мойке сменились на гранёные стеклянные, да я выросла – жрать стала больше.
А она таскала и таскала домой пакеты с остатками продуктов, каждый вечер благодарила Бога за хлебную работу и радовалась солнышку, первому снегу, дождику и цветам сирени на убогом кустике около нашей речпортовской развалюхи.

…Какая я дура, что вызвалась на это…Нет, наоборот – какая умничка, что предложила!
Какая я везунчик, что не ткнула его шприц-тюбиком сразу, в коридоре! Да и как бы я смогла…
Этот дурачок засыпал прихожую номера лепестками роз, я вошла и растерялась.

Представляете – лепестки роз в «Тукане»! В «Тукане», где днём и ночью разливаются вёдра грязно-серой семенной пены самых придурочных московских придурков! То же самое, что в туалете прыскать не освежителем воздуха, а моим любимым «Сальваторе Феррагамо».

Потом я увидела его глаза.
Он сразу стал меня целовать. Не в губы, нет.
Руки, шею, уши. Не телячьими мокрыми поцелуями, когда руки чешутся вытереть чужую слюну - вжимался горячими губами, невесомо обводя чуть влажным языком мочку уха, легко касаясь завитков.

Вы ходили босиком по лепесткам роз?
Я – нет. До сегодняшнего дня нет.
Непонятное, несравнимое ощущение мягкости и нежности. Стараешься шагать невесомо, лепестки кажутся живыми. Как птички, как бабочки…

И сама я стала как бабочка, забыв о том, что я рабочая пчела. Нет – оса. Читала где-то про разновидность ос, которые после спаривания убивают самца, вонзая в него жало.
Моё жало лежало в сумочке. Жало-лежало…Стихи.

Я думала и думала, мысли жужжали в голове как пчёлы – опять пчёлы! - а он чувствовал, что я напряжена и терпеливо гладил меня, и ничего не говорил, Господи! - трогал и целовал, целовал и трогал. Меня никто никогда так не трогал – только мяли, хватали, мацали, тискали и обжимали, лазали и щупали.
Моя кожа шла мурашистыми волнами у него под пальцами, а время уходило, уходило.

…Если бы он не притащил свои кретинские фотографии, так бы и уволился.
А как я могла не сообщить Азизову, начальнику СБ, об увольняющемся от нас гипнотизёре, который может принудить человека к чему угодно, а потом стереть память?

Да и не сообщи я – все комнаты круглосуточно прослушиваются и снимаются.
Кто позволит загадочному гипнотизёру свободно и легко уйти из банка оружейного холдинга? А вдруг он надумал заглянуть в хранилище и унести миллионов пять-шесть? Или документы? Файлы, которые стоят в десятки раз больше?

Никаких подвалов и пыточных камер у нас нет (по-моему).
Если проморгали камеры и микрофоны, если СБ прохлопала, а человека не успели вовремя уволить - есть хорошее народное средство: пентонал натрия - сыворотка правды.
Если инъекция пентонала натрия даёт тревожную для холдинга картину, человека кладут на лечение в прекрасную психиатрическую клинику. После недельного курса лечения родственникам уже разрешают свидания со спокойным, абсолютно неконфликтным человеком с тихим голосом и взглядом, устремлённым поверх голов.

Некоторые даже благодарят за выделенную на лечение финансовую помощь.
Других некоторых отпускают впоследствии домой, устанавливая неплохую пенсию. Невезучих «некоторых», как, например, Накасонова, трепанувшего языком перед провальной поездкой Путина в Латинскую Америку, забывают все.
Сорванный семисотмиллионный вертолётный контракт стёр стрелочника Накасонова как ластик. Он был виноват, не он… – неважно.

…Мерзкие фотографии! Наглый придурок!
Никогда никому ничего не прощаю.
Я истратила свой лимит прощения на сто пятнадцать лет вперёд.
…в школе, где меня дразнили Почтой за мою почтовую куртку, в которой я ходила до четвёртого класса и чмырили как Витю Черевичкина,
…в пиццерии « Корлеоне» на Садовой (- нет, тогда она ещё была Энгельса!), где я отработала официанткой два мерзких года,
…на Лебердоне, откуда я бежала по кустам, чтоб не видать с дороги, задрав голову, хлюпая кровяными пузырями в носу, а потом шла босиком, в рваной блузке, через мост…

…Широко улыбаясь, я вызвалась сама сделать инъекцию и записать рассказ гипнотизёра-любителя на диктофон.
Азизов по своей привычке причмокнул губами, повертел карандашом и посмотрел на Кириллова. Тот пожал плечами.
А что такого? Вместо разработки операции по обеспечению, захвату и доставке есть готовое решение. В конце концов, отправить Костика, в случае чего подстрахуют вдвоём с водителем.

Контрольный срок – час. Через тридцать восемь минут я должна отзвониться, иначе восьмипудовый урод Костик смахнёт дверь как занавеску и сделает всё сам.

Лучше сделаю я.
Не сделать нельзя: запись должна лечь на стол Азизову. Снимки действительно были мои, и я действительно о прудах ни-че-го не помнила. Я сама сказала Азизову об этом.
Значит, гипноз есть и человек представляет для банка реальную опасность. Я не могу не принести запись.
Если б знать, что он будет говорить?

Я засмеялась и, потянувшись, тихонечко перевернулась на спину. Я придумала.

- Хороший мой… - я потянулась и погладила его по лицу.– Я в ванную сбегаю на минутку, ладно?
В ванной я вытащила из сумки две баночки с таблетками– в этом факинг-холдинге глотаешь попеременно то возбуждающее, то успокаивающее - быстренько растолкла углом мобильника каждых по четыре и размешала в полстакане воды.
Принесла с собой в комнату. Поставила на тумбочку около сумки.

Он смотрел на меня, не отрываясь. Обычно в мужских глазах, обращённых на меня, я видела только мутную жирную кровь, перемешанную с салом.
Его взгляд был полон детского восторга и гудящего огня. Из глаз тянуло сухим жаром, как из открытой чугунной дверцы бабушкиной печки.

- Ну что ты так смотришь? – я присела рядом с ним, обвела ему пальцем нос, скулы, губы. Он выгнул спину, выдохнул, провёл мне рукой по груди, посмотрел на правую, на левую.
- Знаешь…

( - ну, вот и всё. Конец Туканской сказке. Сейчас скажет: «А что ты себе грудь не увеличишь? Я вот знаю клинику…»)

…у тебя такая грудь удивительная. Я касаюсь рукой – и кажется, будто тебя за сердце беру. Такая нежная…
- Маленькая… ( …что я несу, дура?! Что из меня полезло? Откуда это?! Не дай Бог скажет: «Это мой любимый размер»)

- Да? Не знаю, может быть. Красивая.
…Знаешь, тяжело говорить с тобой после этой истории.
Ты не простишь, конечно, но я всё равно прошу прощения. Ты меня прости за эти фотографии, за пруды. Мне стыдно. Я не знал, что ты такая.

( - ну, ещё спроси, как дура: «Какая?»)

- Какая «такая»?…
- Ты дышишь, лежишь, улыбаешься так, как я всегда мечтал. Даже не «мечтал» это называется. Понимаешь, у каждого есть свой образ какой-то, идеал, и всех встреченных женщин сравниваешь с ним.
Одни совпадают больше, другие – меньше. А ты… У тебя всё так, как я бы сам бы для себя придумал.
То, что я к тебе чувствую, очень похоже на слово из шести букв, первая «Эль». Наплевать, что…
( - так и сказал: «Эль»)

Я мягко закрыла ему рукой рот, и, когда он замолчал, отняла пальцы и прижалась губами. Длинно, сладко, по-настоящему.

Он поднимался к моим бёдрам, медленно целуя мне колени, под коленями, трогая пальцами моё тайное чувствительное место на ступне – откуда он узнал? - ложбинку между большим пальцем и остальными.
Я опустила руки вниз, вцепилась ему в волосы, и, не успел он даже толком прикоснуться языком, ахнула и утонула.
Вынырнула, не открывая глаз, потянула его голову вверх и поцеловала, прижимаясь зубами к зубам. Нащупала рукой его ствол, он бился в моих пальцах как горячий зверёк. Потянула его к себе, но не успела - он замычал, выгнулся и выплеснул мне на живот сгустки прохладного семени.

Я ткнула его шприцем в предплечье сразу, как только он лёг рядом, вытащив у меня из-под головы левую руку.
Из глаз плеснуло горечью и детской обидой, потом взгляд помутнел, зрачки разбалансированно поплыли к переносице и он заговорил.

Я бы никогда не поверила в его безумный, идиотский, бредовый рассказ про нооцикл Устинова, если б не знала, что такое пентонал натрия – этот препарат никому не позволит что-то утаить или дать неискренний ответ.
Я задавала вопросы по азизовскому вопроснику коснеющим языком, а он, полулёжа на подушке, рассказывал.
…про жёлтый рожок,
…про перекидной тумблер,
…про лимузины на Окружной и про встречу в мужском туалете ( - когда же это было? Полгода назад? Ну, да – сразу после Крещения мне сообщили о смерти бабушки. Наверно, тогда. Но! Каковы скоты из безопасности – посмотрели запись, посмеялись, наверно. Мне ничего не сказали. Ладно.)
…про волка, козу и капусту, встретить президента, вторник…, два миллиона из четырёх….

По позвоночнику изнутри дунуло холодом, мне нестерпимо захотелось в туалет. Я стиснула дрожащие колени и потянулась за приготовленным стаканом, поддержала его голову, заставила выпить.
Безумная смесь сапарала и паксила встретилась в его крови с пентоналом, вскипела, брызнула ядом в мозг. Его голова наклонилась, губы дёрнулись и скривились, выпустив струйку слюны. Зрачки закатились, его вырвало, он захрипел.

Ну, начнём концерт.

Не выключая диктофон, набрала номер и завизжала в трубку.
Костик с водителем был в номере через три минуты. Я металась по комнате в одной Алькиной рубашке на голое тело, эти бычки до того растерялись, что и не заметили дефицита в моей одежде.
Костя набрал Азизова. Я, выхватывая из Костиных рук мобильный, кричала Азизову про труп в номере, потом, проверив Алькин пульс, дебильно засмеялась, и обрадовала Элвина Рашидовича сообщением, что пульс есть, но нитевидный. Хотела добавить про сопорозное дыхание, но не рискнула.

Моё предложение отвезти его ко мне домой и уже туда пригласить врача вызвало у всех неподдельный энтузиазм.
Выкрутится Виолка – слава Богу. Нет – на неё всё и свалим.

Я чуть не воочию видела Азизова с его причавкивающим акцентом, с сожалением рассказывающего Костомарову про слабую-на-передок Сельцову, завалившую элементарную операцию.
Только восточный человек Азизов, отработавший в Конторе больше лет, чем я живу на свете, может подать эту информацию так тонко.

С одной стороны, они почему-то все уверены, что Костомаров со мной спит.
С другой - Азизов обязан соблюдать иерархические ритуалы и, не дай Бог, как-то проявить свою осведомлённость о личной жизни Костомарова.
И вместе с тем запустить в интонацию свою мужскую симпатию ко мне. Но – отвлечённую симпатию…
« Не можьем пиридумат ничьего дюругого, какь…», - и скорбно замолчит, опустив выразительные глаза учёной таксы.

Кому хочется валандаться в мутной истории с потенциальным трупом на фоне нынешних тревожных подвижек и горообразований в силовых ведомствах?

Но никаких рисков в ситуации не было. У меня был Доктор Иван.
У каждой женщины, живущей с алкоголиком или наркоманом, есть свой Доктор Иван. За полтора года жизни с Вадимом Доктор Иван со своей Волшебной Капельницей стал почти членом нашей гражданской семьи.
Приезжал в любое время суток, в любом состоянии Вадима. Никаких эмоций. Никаких советов и утешений. Никаких вопросов, кроме: «Что? Сколько? Давно?»
Мне говорили, он и сейчас к Вадиму приезжает.

…Натренированный и привычный ко всему ресепшен «Тукана» увлечённо занимался своим делом, на нас не упал ни один взгляд.
Профессиональный тест «Не заметить двух Шкафов с Полутрупом и Полуодетую Девку –в- панике» персонал прошел с блеском.

Я – умница.
Все забыли про диктофон, какое-то время у меня есть.

Доктор Иван ушёл в десять, Алик проспал до пяти утра, открыл глаза и вопросительно посмотрел на меня.
Смотрел и молчал.
А время опять убегало, убегало.
В восемь, максимум в девять, Азизов раскроет свой ежедневник и нацелится карандашом на первую запись: «Виола, «Тукан».

Я начала было излагать Алику подготовленную адаптированную версию событий, но запнулась и неожиданно для себя сказала:
- Знаешь, я тоже решила вытащить скрепку.

И стала рассказывать ему всё, как есть.
Не дослушав, он перебил меня вопросом:
- То есть, ты разыграла такой спектакль, только чтобы мне не отдаться как положено? - и потянулся губами к моим коленям.
Остряк.

- Прекрати, тебе же ещё нельзя, - неубедительно отстранилась я.
( - как дура…)
- Нельзя-я? В этой фразе интонационное ударение ставится на слово «тебе»?
Или – на «ещё»? В смысле – я ещё не прошёл испытательный срок?
Или вообще, ключевое слово: «Жэ»? Думаешь, я «эМ» интересуюсь? Нет, у меня устаревшая примитивная ориентация.
- Совсем примитивная?
( -что несу?! И улыбаюсь так мерзко-кокетливо! Откуда это?)
- Нет, не совсем. Меня, допустим, очень интересует твоя прекрасная часть тела, откуда ты вытащила скрепку…
- Слушай, «часть тела»! Ты вообще понимаешь, что происходит?! У нас времени совсем, совсем нет…

…Мы сели переделывать диктофонную запись только в половине седьмого, к Яше выехали в семь.

Привыкла к служебной, всё время забываю, где бензолючок у моей «зэтки» - слева или справа. Опять поставила не с той стороны колонки.
Шла обратно от кассы, остолбенела. Сидит, названивает!
- …Яша, послушай меня, это важно…

Как же я могла забыть!!!
Вырвала у него телефон, вытащила симку, батарейки. То же самое сделала со своим.
Какая же я дура!!!

Из центра в Тушино утром ехать легко, проскочили за сорок минут.

Яша уже был в гараже, задумчиво наматывал редкие волосы на палец:
- Да…Нехорошо. Даже не знаю…
Ну, с приводАми-то проблем нет, этого добра полно…
Сам ноорефлектор тоже есть запасной, их же два должно быть – спереди и сзади, для кругового охвата. Но второй не ставили – мощности-то не хватало.
Но вот настройку Системы только Павел Тимофеич может сделать, я никак.
Ну, на железо дня три нужно…
Да вы что – до обеда собрать нооцикл?! Смеётесь!…
…А как же это случилось-то, Алик?…
…Да нет же, я говорю, дня три – минимум. Ещё диск от «Рафика» нужно искать…А где его сейчас найдёшь, «Рафик»?
Не влезет - куда? А, ну в такой маленький багажник не влезет, конечно.
Заказывал я двойной компактный диск из титана, думал, наберу денег.
Так и лежит у них, наверно.
Восемьсот долларов…
Да много чего ещё назаказывал.
Слушай, Алик, спасибо за деньги тебе – операция нормально прошла, теперь ткани и лимфоузлы на анализ отправили, чтоб понять: дальше не поползло?

Я вышла.
Не могу слышать все эти «капсулировалась», « биопсия», «гистология», «метастазы». Я была маленькой, не понимала смысла этих слов, но по тону соседок, по тому, как они замолкали при моём приближении, догадывалась об их жутком смысле.
Эти слова мне снились зловещими серыми тенями ( - да такие они, в общем-то, и есть).

Мать умерла от рака груди, когда мне было шесть лет. С тех пор я жутко боюсь врачей, больниц, но жутче всего – операций.

- Извините, что я вмешиваюсь…Меня Оля зовут ( - поймала боковым зрением поползшие вверх брови Альки, улыбнулась ему уголком рта), а Вас?
- Яша.
- А по отчеству?
- Э-э…Борисович.
- Яков Борисович, Вы поймите, мы в жутком положении оказались. Алик по неосторожности не сохранил нооцикл, если мы за несколько часов не соберём другой, нас ничто не спасёт.

Я сделала самые проникновенные глаза и срывающийся ломкий голос, чтобы Яков Борисович не додумал, что «ничто не спасёт» на самом деле только нас, его-то будут холить и лелеять. Сначала.

- Что Вам нужно, чтобы сделать нооцикл максимально быстро, компактным и эффективным? О деньгах не думайте.
- Вообще?
- Нет, только применительно к сборке нооцикла. Хотя, если всё будет удачно, потом тоже всю жизнь можете не думать.
- Во-первых, для быстродействия привода хорошо бы серебряные контакты. А ещё бы лучше золотые…
- Какой пробы золото? Матрицы…ну, образцы контактов есть?

Через полчаса пойманная на дороге «Газель» везла Якова Борисовича с оборудованием, инструментом и механизмами ( включая вонючую синюю бочку с костным желе) в пустующий гараж его двоюродного брата на Туристской, а мы с Алькой понеслись за золотыми контактами, титановыми дисками и литиевыми батареями ( далее по списку). Мобильный Якова Борисовича я предусмотрительно расчленила.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------

К трём часам дня Яков Борисович разогнулся и потёр спину:
- Да-а…Как в старое время: «Есть такое слово «надо». Готов нооцикл. Теперь настройка. Надо к Павлу Тимофеевичу ехать.

Из дубовых дверей подъезда «Профессорского Дома» на Ленинском Яков Борисович вышел совершенно подавленный.
- Даже не хочет слушать. Я сказал всё, как вы говорили…Да это без толку. Вы Сагайдачного не знаете… Он с самим Берией спорил.
Не говоря уже про Гречко и Устинова. Это весь Институт знал.

Он так и сказал: «Институт» с заглавной «И».

- Да не пойду я с Вами. Он и не пустит. Нет…
Бессмысленно…
Он так и сказал: «Ка-те-го-ри-чес-ки!»
Да послушайте же: я с Сагайдачным тридцать лет отработал, он никогда так со мной не разговаривал. Не пойду.

Своим вытянутым уплощённым профилем профессор Сагайдачный был похож на рыбу.
Нет, не просто на рыбу. На рыбец.
Подсохший снаружи, под пергаментной чешуёй рыбец прячет солнечный жар и густую жирную воду Дона.
Сагайдачного мы, конечно, не разделывали, но как только он заговорил, не дав мне открыть рот, с его сухих, в синеватых прожилках губ задышало бьющееся пламя.

Он не мэкал, не повторялся, как все старые люди, не ходил по кругу, не употреблял слов-паразитов и междометий.
Речь его напоминала виденную мной недавно хронику запуска космического корабля «Восток»: сплав чёткости военных команд с совершенной логикой движения сверхсложных механизмов ракеты.

- Судя по повторению визита и потерянному виду Якова Борисовича, вы намерены провести со мной активную убедительную беседу.
Первым аргументом, безусловно, будут деньги.
О какой сумме может идти речь? – Сагайдачный обвёл плавным профессорским жестом нашу жалкую аудиторию:
- Для чудаковатого старика-профессора предназначено, думаю, порядка двадцати-двадцати пяти тысяч долларов США…
(Это было на пятёрку больше, чем сумма, с которой я планировала начать разговор)

…в случае моего отказа сумма будет увеличиваться, будучи в конце концов удвоена, утроена, учетверена. Зависит это от вашей оценки расположения моих квартиры и дома, и того факта, что я, безусловно, не могу не знать реальной стоимости моей недвижимости...

( Я отвела глаза в сторону. Квартиру я оценила в пятьсот тысяч)

…соответственно, с этой величиной, как с некоей меркой и будет соприкасаться предлагаемая сумма.
Кроме этого, её величина зависит от ваших полномочий.
Полагаю, они невелики.
После безрезультатного торга вы перейдете вначале к завуалированным, а, вернее всего, к прямым угрозам.
Это бессмысленно. Сам я стар и одинок, ничего не боюсь. После полугода пеллагры в Усольлаге человек мало чего боится.
Сын мой умер, дочь с семьёй уехала. Внук, несчастный негодяй, выкрал у меня правительственные награды… Наркоман. Он, знаете - не совсем человек.
Правнучка…
Я готов к такому разговору, передайте это пославшим вас. Кроме того, девять с половиной лет назад у меня уже были с подобным визитом некие уголовно-карикатурные личности…

Я невольно усмехнулась: профессор, сделав точную гримасу, двумя жестами обрисовал могучую братковскую голову и толстую цепь на шее.

- Я не сомневался, что рано или поздно подобный визит повторится на качественно ином уровне.
Полагаю, мои слова исчерпали имеющиеся у вас аргументы?

На этих словах профессор чуть повысил голос, из соседней комнаты неровной походкой вышел седой доберман и сел у ног Сагайдачного.

- В заключение. Деньги, давление и химико-биологические методы не помогут заставить меня передать математический аппарат настройки, поскольку он мною уничтожен.

Яков Борисович всплеснул руками.

- Прости меня, Яков Борисович, все наши с тобой встречи были имитацией. Мы же тридцать четыре с половиной года с тобой проработали… - Речь профессора потеряла металлическую арматуру и стала голосом уставшего старого человека.
Прости. Не мог я тебе сказать всё это, мы столько лет вложили в этот нооцикл, а потом ты уж сам, на свои деньги… - профессор махнул рукой.

- А как же…как…
- То, что было заложено в аппарат – ограниченная, неразветвлённая версия со сроком действия двадцать четыре часа. Без восстановления.
- Неужели нельзя восстановить? Вы же…, с Вашей головой…
- Можно. И очень даже просто. Для этого надо восстановить Институт прикладной математики, Институт теоретической механики, ещё несколько десятков институтов и кафедр, посадить в Академию Наук и правительство других людей. Ничего сложного.
Только зачем? Чтобы нооцикл оказался на яхте у недобритого поросёнка с кривой улыбкой? Или у картонных генералов?
Яков Борисович, говорил же тебе – не воз-вра-щай-ся.

Доберман, вслушиваясь, наклонил седую голову, заворчал. Выражение его морды удивительно напоминало профессорское.
- Сиди, сиди, Граф…

(Да, бесполезно. Это бесполезно. Старик выкован из легированной стали и обожжён при температуре Солнца)

Я подошла к конторке, стоящей около окна. На ней лежала древняя толстая книга с ветхими, словно обожжёнными страницами.
«Арифметика» Магницкого, 1735 год, СПб.
Под заглавием удивительным художественным почерком ( «военно-писарское рондо» - пришло мне в голову где-то читанное) было написано:

Когда-нибудь, под сенью дачной
Присядь. Прочти, поправив нимб.
Велик и славен Сагайдачный,
Но есть Магницкие под ним.
15 мая 1949 г.

И подписи: Ландау, Колмогоров, Лузин, Понтрягин, Островитянов, Янгель…Фамилии из учебников, музеев и с названий улиц.. Я подумала, что не удивилась бы, найдя подписи Ньютона и Ломоносова.

Отвела глаза от книги и увидела в окно подъезжающие микроавтобусы. Из них стремительно, с кошачьей ловкостью выпрыгивали люди, бежали к подъезду.
Сразу не сообразила. Поняла, только когда увидела Азизова с Кирилловым.

- Ну вот, - выдохнула я. - Приехали Азизов и Кириллов со своей командой, так что спор естественным образом окончен. Не знаю про Академию Наук, а нас замучают, как фашисты Витю Черевичкина.
Сагайдачный вскинул голову.
- Вы из Ростова?
- Да.
Его глаза потеплели, он подошёл к окну.

- Интересные совпадения. Ростовчанка с Витей Черевичкиным, Азизов с Кирилловым…Речь идёт о концерне «Республика»?
- О холдинге.
- Ну да, ну да. «Но однажды мимо дома Вити Шёл отряд захватчиков-зверей…»

Люди из автобуса ныряли в подъезд, со скрипом резины влетела милицейская машина. Нормативная база задержания будет, безусловно, соблюдена.

-Металлическая дверь, я полагаю, их не остановит? – спросил Сагайдачный. – Очевидно, жидкий азот, либо какое-то высокотемпературное направленное воздействие?
- Да, шнур у них такой, - устало кивнула я.
- Давай, Яков Борисович, нашу машинку, - сказал Сагайдачный. – Есть ещё такая штука, как ручная базисная настройка. Эффект усиливается, но последствия - увы, увы…

Яков Борисович раскрыл чемоданчик с двойным титановым диском. Получилось действительно компактно.

То, что творил Сагайдачный в следующие четыре минуты, я могу сравнить только с впечатлениями от концерта Роджера Уотерса на Васильевском спуске.
Тогда мощный старик с гитарой словно швырял со сцены пучки молний, завораживая зал гудящим электричеством, текущим из его мосластых кистей.
Сагайдачный бегал по клавиатуре всеми десятью пальцами, одновременно подкручивая верньеры, чтобы удержать вплотную друг к другу три разноцветные кривые на дисплее.
Глаза его сверкали, кустистые седые брови встали торчком.

«Если получится, то дверь должна рухнуть одновременно со слиянием кривых. Как в кино», - загадала я.

Профессор управился даже раньше. Сжимая рукой жёлтый рожок, похожий на мужскую плоть, он выпрямился, выпятил нижнюю губу и залихватски подмигнул. Мне!

- У перезрелого мужчины есть три возраста: первый, когда он говорит: «Где мои тридцать лет?»; второй, когда он вздыхает: «Эх, если б мне скинуть тридцать лет», и, наконец, третий: «Эх, если б этой женщине добавить тридцать лет»
Поскольку ко мне применимы два последние условия одновременно, я думаю, ваш друг не будет ревновать, если я возьму Вас под руку, и мы все вместе поедем в коммерческий банк «Республика»? Получить причитающуюся Институту прикладной математики сумму? А?

Я раскрыла рот, не понимая.
Алик захохотал.

- Сегодня же вторник… вторник…президент… После обеда! Я так и задумывал! - От смеха он не мог вымолвить ни слова. – Поехали. Я всё понял! Здание Института холдинг отнял по элегантной схеме, практически бесплатно…
- Совершенно верно. Пять с половиной тысяч метров, помноженные на усредненную стоимость метра, не считая трёх гектаров земли вокруг здания на Воробьёвых горах, даёт сумму около пятидесяти миллионов.
Как бывший руководитель бывшего Института я имею на неё большее право, чем картонные генералы, - сказал Сагайдачный, – вопрос в том, есть ли в банке такая сумма наличных денег?

- Есть, – сказала я, - я расскажу, поехали.

Ну, вот, собственно, и всё.

Я не стану рассказывать,
как с рукой дирижёра-Сагайдачного на рожке мы величаво прошли сквозь почётный караул азизовских гепардов,
как Кириллов придерживал нам дверь подъезда,
как портил в машине воздух разволновавшийся Граф,
как я сбивчиво рассказывала Алику про девушку с этикетки от финского сыра, ставшую для меня в восемь лет знаком Другой Жизни и я заставила-таки всех называть меня Виолой,
как Костомаров с заместителями – у каждого по две сумки в руках - провожали Сагайдачного от дверей банка до автомобиля,
как мы запаниковали, увидев, что жёлтый чемоданчик уже дымится,
и как уже в машине он всё же загорелся…
…как мы поселились на берегу Оки, неподалёку от дома-музея Поленова,
как Сагайдачный с Алькиной помощью основал неуязвимую для расхищения систему стипендий для одарённых школьников и студентов,
как мы чуть не потеряли нашего первенца,
как…

Не стану, потому что пришлось бы рассказывать про поселившегося недалеко от нас Якова Борисовича. Он стал техническим директором и соучредителем нашей клиники психосоматических заболеваний – сожжённый нооцикл, навсегда лишённый настройки, оказался, тем не менее, мощнейшим стабилизатором нервной системы.
И про похороны Павла Тимофеевича Сагайдачного, и про пережившего хозяина Графа, и про…

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Алькин, возвращаясь домой, долго и тщательно намывает руки.
Я подошла к нему сзади, провела пальцами за ушами. Он потянулся и, закинув правую руку за спину, повёл мне по бедру, поднимая полу халата.
- Не хулигань, - сказала я.
- Вообще? – спросил он.
- Пока, - ответила я и отступила на шаг, взяв его правую руку в свою. – Послушай, хочу тебя спросить: я барахло разбирала – ну, помнишь, когда переезжали? Какой-то чайник нашла неработающий. Он нам нужен?
- Набей его скрепками и поставь на видное место. На счастье. Это тот самый чайник.
- Да-а? Здо-орово, - протянула я, - а ещё знаешь, кто звонил?
- Из гостиницы «Тукан»?
- Дурачок ты – вот ты кто. Звонила правнучка Сагайдачного. Внебрачная правнучка…Ну, в смысле, от любовницы… О, боже, запуталась!
Его правнучка по линии любовницы! Она, оказывается, училась на мехмате МГУ, прадед ей оставил весь свой архив, она все эти годы его разбирала. Непременно хочет к нам приехать.