САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.27 — Водка с тараканами)

Когти ужаса терзали трепещущую душу. Ужас этот по большей части состоял из понимания собственной неправоты. Подвёл ребят, команду свою, Кукурьева. Мог бы и сидя поспать, дурака кусок. Нет, на горизонтальную поверхность потянуло! К уюту и комфорту! Херовый ты боец, Конь! И что с того, что двое суток толком не спал? Тебе люди доверились, а ты — говно такое, для того, чтобы сладко поспать, всех подвёл!

— Сам-то хоть понимаешь, что наделал? — спросил Кукурьев.

Настоящая трагедия была в его голосе, без всякого пафоса. Чистейшее горе. Лица его я не видел. Слышал только голос. На улице ещё не рассвело, и Кукурьев светил зажигалкой, а огонь прятал его лицо, делал доступными взгляду только какие-то части — вот кусок подбородка, вот ноздря, вот глаз с отражением того же огня зажигалки.

— Накосячил, — пробормотал я. — Наверное, нет мне прощения. Как долбоё... как салага себя повёл. Наверное, это я и есть.

По-хорошему, надо было оправдываться, ссылаться на усталость, на количество выпитого.

— Хотя не «наверное», — добавил я. — А совершенно точно. Долбоёб и салага. Отправляйте меня домой. Я вам не подхожу.

Я снова был с Кукурьевым на «вы». Не мне, накосячившему дятлу, обращаться к боссу на «ты». Кукурьев внимательно и, как мне показалось, со слезой смотрел на меня сквозь огонёк зажигалки.

— Ты не оправдываешься, — удивился он. — Почему?

— Потому что кругом неправ, — со злостью буркнул я. — Понимаю, что всё запорол.

Позорное возвращение в Краснодар никто не отменял. Сейчас оно окончательно становилось реальностью. А злость возникла из-за неизбежности такого варианта развития событий. А ещё — из-за понимания того, что во всей этой ситуации виноват исключительно сам. И жалеть меня было не за что. Я пока не принёс «Творческой интеллигенции» никакой пользы. Никаких заслуг у меня не было.

Я, наконец, встал на ноги — до этого сидел на полу.

Кукурьев мазнул по мне злым взглядом и пошёл на кухню. Там что-то звякнуло, забулькало. Видимо, оставалась водка.

Меня замутило. Нет, это не было похмелье. Но моя собственная голова казалась мне странно лёгкой и пустой. Горло, как трещины почву в пустыне, разламывал сушняк.

— Сколько времени, скажите? — спросил я, не входя в кухню.

— 4:26, — ответил Кукурьев, поглядев на экран своего кнопочного мобильника.

Три часа, значит, поспать удалось. Чуть больше.

— Водички можно попить?

Кукурьев сидел в продавленном кресле. На полу кухни валялись забытые подтёкшие пельмени. Эверестами, Джомолунгмами и Эльбрусами громоздились повсеместно окурки. Старушечьи блёклые обои почернели, впитав копоть. В пластмассовой банке с недоеденной корейской морковкой и ещё в сваренных и остывших пельменях пировали тараканы — как варвары на руинах некогда грозной империи.

— Можно и водки, — проворчал Кукурьев.

— Нет, спасибо.

Я покачал головой, отмыл первую попавшуюся чашку, набрал воды из-под крана. М-м, вот оно, блаженство! Оно содержится в самых простых вещах и действиях. Попить, например, воды из-под крана, поспать лишний час.

— А что так? — хмуро спросил Кукурьев.

— День тяжёлый впереди. На вокзал поеду.

Через час откроется метро. Минут за пятнадцать дойду, минут сорок пять помёрзну. А потом уж на вокзале согреюсь. Или... Или план Б! Поеду на «Фрунзенскую», встречу у метро полосатоликого Столбняка. Вместе потусуемся. При одной мысли о том, что снова придётся шарахаться по мёрзлой Москве с дорожной сумкой, стало дурно. Но до этого надо билет купить. Да, и на Мэрилин Мэнсона сходить. Хотя я его уже видел — козёл козлом, но деньги же заплачены! Да и Илона меня будет ждать. А я её люблю — внезапной, ошарашивающей любовью. И это будет пипец, как романтично. Первое и последнее свидание. А потом — прощай навсегда, моя любовь! И домой, с разбитым сердцем. Остаётся надеяться, что по дороге срастётся. Хотя нет. Слишком сильный удар.

— Упал-отжался, — вывел меня из раздумий голос Кукурьева.

Я, не раздумывая, упал на пол, надеясь, что не попаду рукой в талый пельмень, и не попал. Раз, два, три, отжимался я. А сам думал: «И зачем я это делаю? Что за рабская психология?»

Шесть... семь... восемь... Что-то минутка спорта затянулась.

Двенадцать... тринадцать... четырнадцать... «Да он же спит!» — понял я.

Двадцать девять... тридцать...

— Вставай, — Кукурьев всё-таки бодрствовал. — Ну, что? Водки не захотелось?

— Нет, — ответил я, встряхивая руками.

— А придётся, — процедил Кукурьев.

— Можно я просто пойду?

— Угу... Напиздоёбил и в кусты?

Я прямо застыл. На моей памяти Кукурьев матом не особо выражался. А тут вдруг — завернул что-то развесистое.

— Всегда так делаешь? — продолжал мой несостоявшийся босс.

— А разве тут можно что-то исправить? — не очень-то вежливо было отвечать вопросом на вопрос.

Тут Кукурьев захохотал, хлопнул меня по запястью (хотя, наверное, в плечо целился).

— Эдька, дорогой мой человек, никто же тебя не выгоняет. Зачем ты бред несёшь?

— Но я же накосячил...

— Ха-га-га! Все мы когда-нибудь косячили. И что теперь? Сбежать каждый может. А слабо тебе придумать, как выйти из положения?

— То есть, вы меня простили, что ли?..

— Хватит «выкать»! — рявкнул Кукурьев.

От перепонкораздирающих децибелов звякнули рюмки. Застучал по батарее кто-то из соседей.

— Хватит орать, ёб вашу мать! — донёсся вопль. — Дайте поспать!

Да уж, стены в этом доме были не так, чтобы толсты.

— Что за балаган? — раздался стариковский стон с другой стороны.

Послышались чьи-то шаги. Кто-то где-то спустил воду в унитазе.

— Извините все! Больше не буду орать! — заорал Кукурьев.

— Вот шальной! Не спится ему! — заколготились соседи.

— Милицию ему, алкашу этому вызвать!

— Не обращай внимания, Конь! — Босс махнул рюмкой. — Сейчас успокоятся. Наливай себе! Что стоишь, как сосватанный?

— То есть, меня не увольняют? — спросил я, садясь на пыточную свою табуретку.

— Тебя ещё даже не приняли.

— И вы на меня не...

— Не «вы», а «ты»!

— И ты, Фёдор, на меня не злишься?

— Злюсь, Эдька. Но ты же всё исправишь? Умел накосячить — умей загладить последствия.

Мы выпили. Тёплая водка была отвратительна. Я, как утопающий, схватил чайную ложку, зачерпнул две волосинки корейской моркови, распугав тараканов. Впрочем, не всех. Во рту у меня кто-то шевелился. О Боже, это был...

Впрочем, рефлексировать оказалось поздно. Одно судорожное глотательное движение, и шальной обожравшийся таракан, шевеля всеми своими лапками, понёсся по пищеводу мне в желудок.

— Я же вижу — ты хороший парень, — продолжал Кукурьев. — Что с того, что накосячил? Никого эта чаша не минует. Главное, что ты оправдываться не стал. Вот, что мне в тебе нравится. Умеешь признать свою вину. Не лепишь тухлые отмазки. Если бы ты заныл, мол: «У-у-у! Ночь не спал!», я бы понял, что передо мной — мудак! Но ты — не отмазывался, всё признал. Для этого — мужество нужно.

Я чувствовал себя неловко.

— И, главное, сам всё понимаешь, — продолжал Кукурьев. — Значит, не повторишь.

— Не повторю, — пообещал я.

— Ты такой же, как я, — произнёс Кукурьев. — Я тоже всегда вину признаю. Даже, бывает, за то, что не делал. Потому и карьеры у меня не срослось.

— Так ты же начальник отдела? — удивился я.

— Да это разве карьера? — махнул пустой рюмкой Кукурьев, попятились пошедшие было в новое наступление тараканы. — В мои-то годы положено на генеральской должности сидеть. Каким-нибудь главредом. Но, видишь, я слишком часто оказывался виноват. Те, кто карьеру делает — они на всякое поручение первым делом составляют список потенциальных виновников провала.

Босс снова потянулся к бутылке, разлил мне и себе.

— И я — почти всегда был в таких списках, Эдька. И я бы мог эти сраные проскрипции составлять. Мог бы начальству с угодливым видом на стол подкладывать. Но вот — не могу! Не получается у меня мудаком быть. Жена опять же, говорит: «Когда начальником станешь?» А мне надо, позарез. Пять же детей у меня!

— Что?! — Я поперхнулся, закашлялся, и проглоченный таракан, бойко засучив лапками, попёр по моему содрогающемуся пищеводу наверх. А за ним, как за вождём, устремились народные массы. Только внутрижелудочный возмущённый пролетариат был слишком скли...

Я сорвался с табуретки и понёсся в туалет.

— Закусить тебе надо, — сообщил Кукурьев, когда я вернулся в кухню. — Вот пельмешки остались.

При виде этих «пельмешков» мне захотелось повторить недавний манёвр.

А Кукурьев разлил остатки водки. Я поспешно проглотил эту тёплую с лёгким налётом химического запаха дрянь. Может, она утихомирит волнения? Помахал ложечкой над морковкой, я был уже опытен. И действительно — бунт моих внутренностей вдруг успокоился. Рассосался сам собой!

— И, знаешь, чем отличается «Творческая интеллигенция» от других редакций? А?

Я пожал плечами.

— А я тебе скажу: у нас мудаков нет. У нас — всё по-честному. Виноват — так и скажи. По-людски все друг к другу относятся. Единственное, за что можно получить по балде — за мудачество. Если юлишь, отмазываешься, — не наш человек. У нас — самая уникальная редакция. Теперь-то ты понял? По хрену — выполнил ты задание, нет. Хотя лучше, конечно, чтобы выполнил. Но главное, — Кукурьев подхватил чайную ложечку и помахал ею над головой, — главное — гнидой не будь! А ты-то — видно, что человек. Влюбился вот. Накосячив, отмазки не лепишь.

Глаза шефа заблестели. Скорее всего, слезами. И я тоже растрогался, чего там.

— Я такой газеты, как у вас... у нас никогда не видел, — Блин, не хотел я этого говорить, но уже начал.

— Конечно, — не удивился Кукурьев.

Он закурил, и едкие петли дыма потянулись к потолку. Тараканы на пельменях и в капусте, казалось, падали в обморок.

— А что в нашей газете особенного? — допытывался Кукурьев.

— Ну, как. Везде, где я работал — там бухать не поощрялось. Прятаться приходилось, зажёвывать, всякое такое.

— Это были мудацкие редакции, — заявил босс.

— А здесь, наоборот, что ли? Взъебать... ой, вздрючить могут за то, что трезвый?

Я вспомнил сурового Михалыча. А его брезгливые слова: «Не журналист!» — они ведь меня ранили. Очень даже сильно. Они до сих пор болели.

— А в чём смысл? — продолжал я. — Разве пьяный человек будет что-нибудь писать?

— Конечно, — отмахнулся Кукурьев. — Ещё как будет писать. Весь талант свой вкладывать. Трезвый ведь как напишет: «Бы-бы-бы, вчера состоялось открытие очередного заседания комиссии...» А пьяный-то человек — он правду-матку не в силах в себе сдержать! Он канцеляризмами этими полосу крыть не будет. Он как есть напишет: «Ну, и сволочь же собралась на очередном заседании комиссии». Вот как он напишет, Конь! Душой — не прячась и не лукавя. «Отборная сволочь, — напишет он, — собралась. Вот Иван Иваныч на детских садах поднялся, "майбах" себе купил. Ой, а Сергей Дмитриевич — какой же гондон! К пенсионному фонду присосался!» Вот так, Конь! Вся душа навыворот! Понимаешь?

Я кивнул. Я понимал. Такой вот свободы мне всегда и не хватало. В обычных-то газетах — тиски формулировок. Шаг в сторону — побег, нарушение формата.

— И это мы не сейчас придумали, — продолжал Кукурьев. — Мы всю советскую власть с этим прошли, всю войну! Сталина, Хрущёва, Брежнева, Горбачёва! И выходит! Выходит газета. В самые душные времена мы были глотком воздуха. И когда врали все — мы говорили правду, Конь!

— А где же популярность? — решился я спросить. — Как-то не рвут «Творческую интеллигенцию» в киосках.

— Хорошие вопросы задаёшь, Конь! — хохотнул Кукурьев. — Сразу видно — настоящий журналист. А я тебе объясню. Вот на пальцах. В смутные времена надо было не отсвечивать. И мы специально насыщали полосы совсем уж высокоинтеллектуальными текстами...

— То есть, мутью? — спросил я.

— Почему же «мутью»? — нахмурился Кукурьев. — Хорошими интеллектуальными материалами. Имеющий уши, да услышит. А у сурового начальства — у него извилин не хватало всё это понять. А мы гнались не за сенсациями, а за анализом. А вот сейчас, Конь, настало время выходить из тени, из сумрака вторых рядов. Наше место — в числе первых. «Надо быть проще», говорит Михалыч. И мы будем! Будем! Для этого ты нам и нужен, Конь! Вот оно — твоё место, в лучше газете страны! А, может, и мира!

Меня проняло. Странный электрический восторг пронизывал жилы моего тела.

— И по сравнению с этой сверхзадачей — согласись, все эти Мэрилин Мэнсоны просто фигня.

— Да! — согласился я, чувствуя, что глаза мои, как лазеры, начинают излучать высококонцентрированные фотонные потоки. — Полная фигня! Сейчас же мы решим эту проблему.

Я расстегнул рубашку и — в коридоре на стене было зеркало — пошёл, подсвечивая себе зажигалкой, посмотреть на то, что осталось от автографа.

Собственно, того больше не существовало. Немного уцелело слово «fuck», и одна из букв «М». Всё прочее смазалось, превратившись в мутное пятно.

— Ну, что, Конь, видел? — спросил Кукурьев, когда я вернулся. — Что думаешь?

Как ни странно, решение у меня было. Проклюнулось, как цыплёнок из-под скорлупы.

— Если мы делаем несуществующее интервью, — сказал я, — и если для нас так важен этот автограф, мы можем нарисовать его заново.

Блин, это была настолько элементарная мысль! Почему она раньше мне в голову не пришла?

— Это не значит, что мы пойдём на какой-то подлог, — продолжал я. — Ведь реальный-то автограф был? Был! И пусть какая-нибудь женщина в редакции, с утра напишет губной помадой что надо. А до того времени можно и поспать.

— Нет! — рявкнул Кукурьев. — Во-первых, за водкой сейчас пойдём. А во-вторых, нельзя у редакционных женщин такое просить.

— Подумают, что пристаём? — догадался я.

— Если бы! Настучат Михалычу. Не все, конечно, такие. Но исключать нельзя. Какая-то посторонняя женщина должна написать.

— Ну, пошли на улице поищем тётку с помадой. Пусть она нам и напишет?

— В пять утра? На морозе? — прищурился Кукурьев.

— Так стоп! Мы же в ларёк направляемся?

— Ну, да.

— Вот продавщицу и попросим!

— Ну, вариант, — Кукурьев швырнул окурок в первую попавшуюся груду пожелтевших бычков, тут же закурил снова. — Только что-то мне в этом не нравится...

— Да куда уж лучше?

— Стоп! — Теперь это произнёс уже Кукурьев. — У Димохи ведь жена, Дианка. Красавица! У неё наверняка помада есть. Она нам напишет!

Кукурьев схватился за кнопочный мобильный, набрал номер.

Из телефона раздался механический голос: «Абонент не отвечает или временно недоступен».

— Что за херня? Димоха? Недоступен? — удивился Кукурьев.

— Может, спит? — предположил я.

— Нет. Димоха никогда не...

— Не спит?

— Не выключает телефон. Этого не может быть! Он на связи всегда! В любой момент. Странно!

— Ну, может, просто перед работой пораньше к нему зайдём? — предположил я.

Спать всё-таки хотелось.

— Нет, Конь! Что-то случилось, — Вдруг Кукурьев схватился за грудь. — Я вот сердцем чувствую.

Он бросился к стационарному телефону. Принялся накручивать диск.

Раздались долгие гудки. Потом что-то хрустнуло и раздался женский красивый голос:

— Да, Федя!

— Дианочка, привет! Ты меня узнала?

— Вообще-то только ты можешь звонить без пяти пять утра.

— Дианочка, где Димоха?

— А разве он не у тебя? — удивился красивый голос.

— Он... он пошёл домой, в час ночи. Ты позвонила и...

— Пропал? — ахнула Диана.

— Пропал! — взревел Кукурьев.

По батареям снова застучали.