САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.26 — Гадание на Кукурьеве)

Головлёв застыл с надорванной пачкой пельменей в руках. Замороженные комочки теста с мясом сыпались на пол, пугая тараканов (а их здесь, конечно же, не могло не быть), которые разбегались по укрытиям, как подвергшееся авианалёту войско.

— А что же делать? — Стон Головлёва складывался в звуки.

— Наливать, — отозвался Кукурьев.

— Федя! От нас же Михалыч ждёт ответа. А ты — забыл! Ты же что-то гениальное тогда придумал.

— Значит, ещё придумаю, — сверкнул глазами босс.

— Феденька, дорогой, вспомни!

Часть пельменей всё-таки попала в кастрюлю, закувыркалась в бурлении кипятка.

— Не бывает такой гениальной идеи, которую невозможно было бы придумать заново! — Кукурьев врезал ребром ладони по краю стола, рюмки с водкой подпрыгнули, брызнули каплями на стол.

Мне пришлось заново, уже порядком заплетаясь языком о зубы, излагать свои сегодняшние приключения, которые, как мне казалось, случились в прошлом веке. Головлёв с Кукурьевым состыковались взглядами, в невидимом поле соприкосновения которых вполне зримо что-то искрило, какая-то недовылупившаяся мысль.

— Маги, маги-жулики, хм! — бормотал Кукурьев.

— Федя, напрягись, скреативь! — отчаянно подбадривал шрамоликий зам.

Мы пили, Кукурьев хмыкал, не закусывал, и Головлёв, орудуя переходящей чайной ложкой, засовывал боссу в рот куски моркови. Кукурьев жевал и хмыкал, иных звуков не производил.

— Креативь, родной! Креативь! — Головлёв понукал босса, как заботливая мамочка плохо какающего младенца.

— «Креативная разведка»! — произнёс я и, когда Головлёв с недоумением на меня уставился, пояснил: — Это Мэрилин Мэнсон так нашу газету обозвал!

— Опять ты с этим долбоёбом крашеным!.. — поморщился этот истинный магаданец.

А во мне, как в герое Шварценеггера, проснулась память. Я вспомнил обстоятельства того, как осенило Кукурьева. Вся картина встала передо мной в мелочах. Осенило нашего босса после того, как я расстегнул рубашку и показал автограф губной помадой. Я принялся расстёгивать пуговицы. Расстегнув, встал посреди кухни.

— Вот, Федор! Смотри! Тебя осенило после того, как ты увидел это!

Кукурьев поперхнулся морковью. Какая-то мелкодисперсная, почти пережёванная её часть прилетела мне в район автографа. Босс принялся шарить рукой по клеёнке на столе, нащупал бутылку водки, налил до краёв.

— Нет, Федя! — только и успел воскликнуть Головлёв.

Но со всем прочим он опоздал. Кукурьев проглотил водку, округлил глаза и застыл ими на автографе.

— Эврика! — хрипел он.

— Вспомнил, Федя? Ты вспомнил? Ну, наконец-то! Что ты вспомнил?

— Уэээ... Уадооо уяааать иэю...

Кукурьев на моих глазах словно расплывался, черты его лица стекали к липкой скатерти.

— Федя! Держись!

— Ыаей! — потребовал Кукурьев, тыкая скрюченным пальцем в рюмку.

— Нет, Федя! Ты речь потерял, Федя!

— Уал-оался!

— Федя! Дорогой! Говори! Скажи, что за мысль?

Пельмени, сварившись, уже бурлили, а клокочущий кипяток полился на синее пламя. Я успел броситься к плите и выключить газ.

— Федя! Смотри на меня, — продолжал Головлёв. — Не уплывай. Я прошу, слышишь?

— Я лю.

— Успеешь поспать. Скажи, что нам с Конём делать?

— Ы. Э. Ю.

— Не знаешь?

— Аю, ять! Ы. Э. Ю!

— Мне кажется, Фёдор произносит концовку алфавита, — сказал я. — При этом пропускает твёрдый знак. Что-то это да значит.

— И что? — хмуро спросил Головлёв.

— Ы. Э. Ю! — взвыл на кресле Кукурьев.

— Твёрдого знака нет, — делился я внезапным криптокриминальным озарением. — И букву «я» он почему-то не произносит. Значит, хочет её подчеркнуть. Обращает наше внимание.

— Но он же может её произнести. Он же «ять» говорил.

Кукурьев — обезъязычевший хранитель необходимых нам тайн — мутно водил глазами по кухне.

— И почему конец алфавита? — гадал я. — А не «А, бэ, вэ, гэ, дэ»?

— Ы. Э. Ю! — прорычал Кукурьев. — Э. И. И. Энс.

Головлёв нахмурился, впитывая новую информацию. Задумчиво пошёл накладывать пельмени.

Вечер загадок продолжался. Хотя быстрее бы уж закончился, честное слово. От того, чтобы не свалиться на любую горизонтальную поверхность и не захрапеть меня удерживали только пельмени. Уж очень соблазнительный запах источали, сулили кулинарный разврат.

Я встал, нашёл какую-то получистую, почти не липкую миску, стал искать кухонную херню на рукоятке, забыл, как она называется, которой можно было бы вычерпать сварившиеся пельмени. Но в этой кухне было множество стаканов, рюмок, окурков, разбросанных где попало. Но нужной штуковины не было. И я стал сливать кипяток в раковину, придерживая пельмени незаменимой и единственной, как верная жена, чайной ложечкой. Из раковины разбегались ошпаренные тараканы. Некоторым совсем уж не везло, и с высоты на них бахались раскалённые мягкие пельмени.

— Хернёй занимаешься, Конь, — бросил мне в спину Головлёв. — Давай думать, а не жрать.

Я немного разозлился, но, наверное, злость была не лучшим чувством в данных обстоятельствах. Я поставил миску с пельменями на стол, положил рядом чайную ложечку.

— Думать и жрать — лучше, чем думать и не жрать, — глубокомысленно возразил я. — Можно ещё и налить.

Не надо мне было ругаться с Головлёвым. Зачем? Мало у меня проблем, что ли?

Человек со шрамом, кажется, сменил гнев на милость, кивнул: наливай, мол. Мы чокнулись, выпили, по очереди закусили пельменями с чайной ложечки.

— Хотел бы я знать, на какую мысль наводит Фёдора эта мазня помадой? — проворчал Головлёв, покосившись на Кукурьева, который уже спал и делал губами «Тпрррууу!»

Я пожал плечами. Знать бы! Но я же не гений журналистики. Я вообще этой хернёй занимаюсь для поддержания штанов. Так-то я — великий певец про гавно.

Стоп!

— Я тему придумал, — сказал я.

— Ну-ка? — строго посмотрел на меня Головлёв.

— Серийный дристун! — воскликнул я. — В окрестностях Савёловского вокзала рыщет! И дрыщет!

— Что ты несёшь? — поморщился человек со шрамом.

— Я серьёзно. Я сегодня... — Что бы придумать? А вот! — Я сегодня на репортаж бежал, слышал, как бабки на лавке судачили — кто-то им весь двор засрал!

— Окстись, про такое писать.

— Маньяк завёлся!

— Я сегодня ментовские сводки смотрел. Ни слова про него не было.

— Это неважно! Я могу его выследить! Интервью взять!

— А теперь отрепетируй перед зеркалом выражение физиономии, как пойдёшь с этой темой к Михалычу. Ну?

— Ладно, был неправ, — признал я.

Действительно, что-то не то я сморозил. Головлёв стал даже на меня подозрительно посматривать.

Я цапнул ложечкой пельмень, и меня снова осенило.

— Вот ещё тема!

— Серийный блевун? Так это любой из нас, к концу рабочего дня...

— Нет! — воскликнул я. — Ларёк! Отвратительный ларёк у Савёловского вокзала. Вот что они продают? Собачье вонючее мясо! От него люди травятся!

— Вот, Конь, — вынес Головлёв вердикт, сколько-то времени помолчав. — Это уже почти приличная тема. Только с одним недостатком — мы про это уже писали.

— Про этот самый ларёк? — удивился я.

— Да. Мы с ним даже воевали. Мы били в набат, привлекали внимание общественности. С санэпидстанцией на них ходили.

— И что?

— Что-что? Проиграли. Опровержение печатали. Хотя правы были. Сколько народу теми беляшами собачьими траванулось. А сколько ещё отравится? Но у этого ларька крыша непробиваемая.

— Менты, что ли? — предположил я.

— Ха! Бери повыше! Сам Лужков! Так что отделал нас этот ларёк по самое не могу, — горько заключил Головлёв. — Это такая мафия, что ей никакой закон не писан. Чихать они хотели на мнение общественности.

— Ничего, Димка! Будет и на нашей улице праздник.

Услышав этот голос, я чуть не подпрыгнул на месте от страха. Это был Кукурьев. И говорил он голосом совершенно трезвым, хотя только что не мог связать даже двух букв, не то, что слов.

— Федя! — обрадовался Головлёв. — Ты проснулся?

— Будет, будет праздник, — продолжал Кукурьев. — Когда-нибудь мы неминуемо победим эту нелюдь. Которая вершит свои делишки, где хочет, экспе... экеспе... эпескере...

— Экспериментируя, — трепетно подсказал Головлёв.

— Именно! — воздел над головой палец Кукурьев. — Мы становимся сильнее. Нас становится больше. Вот Конь приехал. И когда-нибудь мы сможем дать им бой. И выйти победителями. Да, Конь? Сознаёшь миссию?

— Сознаю, — согласился я, не пытаясь даже улыбаться.

— А что ты хотел? Битва со злом, с несправедливостью — святой крест всякого интеллигента. Димка, наливай.

— Да, Федя, да!

— О, пельмени!

— Да! Да!

Головлёв протянул Кукурьеву чайную ложечку, и босс вступил в единоборство с комочками теста. Те, сколькие, разварившиеся, гладкие — не желали помещаться на маленьком черпательном пространстве прибора для чаепитий.

Я потянулся подтолкнуть ближайший пельмень пальцем. И нарвался на проблему.

— Руки прочь! — закричал вдруг Кукурьев. — Истинные интеллигенты пельмени руками не жрут!

— Простите! — со страху я вновь перешёл на «вы». — Я помочь всего-то хотел.

— Я бы попросил, если бы было надо!

Кажется, я получил первый нагоняй от нового босса.

— Так что ты придумал про Коня? — перешёл к главному Головлёв.

— Всё очень просто, — вынес вердикт суровый Кукурьев. — На груди у Коня мы видим — что? Автограф иностранного артиста, именующего себя Мэрилин Мэнсон. Он достаточно известен. Персона публичная. Михалыч будет доволен.

— Чем? — вытаращил глаза Головлёв.

— Интервью! — отзеркалил своего зама Кукурьев. — С Мэрилин Мэнсоном!

— А оно было?! — сдавленно воскликнул Головлёв.

— Ну, Конь же с ним о чём-то разговаривал?

Я кивнул.

— Но что же я напишу, если я с ним только лаялся, да «вис из э тэйбл» говорил? — спросил я.

— Любую херню, — непререкаемо произнёс Кукурьев. — Только желательно, чтобы невзначай была приоткрыта его клоунская сущность, дешёвая буффонада, дрянной эпатаж, замахивающийся на святыни. Переключи внимание на кризис буржуазной духовности. Ведь это реально кризис, Конь? Выходит этакий, размалёванный, зовёт себя — кем там? — Антихристом? А жопа не треснет у него? Покажи нам тот мир, Конь. Мир, где правят бал дешёвые клоуны, где они не сидят в дурдоме, где им самое место, а собирают стадионы. Понимаешь?

Я кивнул.

— Федя, мы рискуем, — усомнился Головлёв.

— Чем? — воскликнул босс. — Конь же с ним встречался? Да. И доказательства есть! Вот этот автограф.

— А фотографии? — взвыл Головлёв, пытаясь переварить эту действительно дикую идею.

— А фотографа надо было нам давать! — грохнул Кукурьев ложкой по столу, полетел к потолку, брызгая мясным соком, пельмень. — Мы на репортажи без фотографов ходим. И эксклюзивнейшие материалы остаются неиллюстрированными. Это Михалыч пусть понимает, как хочет. Да и, в конце концов, вот же иллюстрация. И доказательство!

— То есть, иллюстрировать Мэрилин Мэнсона будем грудью Коня?

— А почему нет? Почему нет-то? Наш храбрый корреспондент не побоялся сунуть голову в пасть самозваному Антихристу.

— А если он скажет, что никакого интервью не было?

— Пусть докажет. Расслабься, Димка. Он про своё эксклюзивное интервью никогда и не узнает.

— А если узнает?

— И ладно, — махнул уже пустой ложкой Кукурьев. — Разберёмся. Не страшный враг. Не ларёк подлужковский с собачатиной. Этого-то мы побьём. К тому же, об этом никто не узнает. Мы же не будем трепать языками.

— Как-то это, Федя, сомнительно, — покачал головой Головлёв.

— Иногда надо идти и на такое.

Мне вообще-то эта «гениальная» мысль тоже не нравилась.

— Поэтому наша задача, — продолжал Кукурьев. — Сохранить этот автограф до завтра в целости и неприкосновенности. Показать Михалычу. Сказать: «Вот!» «Фак ю! М. М.» Кстати, он вот здесь подрасплылся.

Босс указал на какое-то место на моей испакощенной груди.

— Да, — озабоченно кивнул Головлёв. — Блин! Федя, я подумал...

— Что ты подумал?

— Если Конь ляжет сейчас спать, он же весь автограф размажет!

— Нет-нет! — возразил я. — Я буду спать на спине!

— Никто не застрахован от того, чтобы не поворочаться во сне, — продолжал Головлёв. — Давай-ка ты спать ложиться не будешь?

— То есть, как это? — взвыл я.

— Чувак, нельзя тебе спать. Автограф погубишь. А это — не просто каракули распиаренного долбоёба. Это, понимаешь ли, судьба всего коллектива. Твоя судьба, Конь.

— Я понимаю, — вздохнул я.

Как назло, именно теперь мне захотелось спать как никогда сильно. Всё тело налилось тяжестью, свинцовой ленью, я даже языком шевелить не мог, даже глазами.

— А можно — я сидя посплю? — спросил я.

— Сидя, наверное, можно, — прищурился Кукурьев. — Только руки в стороне держи. Димоха, у тебя нет фотоаппарата?

— Обещал жене на 8 марта, но не купил ещё.

— Ох, надо такое иметь. Надо. Так бы Коня не мучили. Сфотографировали бы, и всё.

— А прикинь, если бы они в мобильных телефонах были, а? Вот так — щёлк! И сфотографировал, что надо!

— Да ну, Димоха! Скажешь тоже, в телефоне. Ещё видеокамеру туда засунь с компьютером, ха-ха! Наливай!

Некогда могучее, но ныне потрёпанное штормами судно моего сознания отплывало в океан сна. Разговор коллег я слышал уже на самой грани. И вскоре я уснул.

Сон был некрепок. Провалиться в него толком не получалось. Я скользил по грани. Я слышал, как засобирался домой после звонка по мобильному Головлёв.

— Жена заждалась! Час ночи уже!

— Ох, Димоха! Смотри, чтобы без приключений.

Загрохотали бутылки, лязгнул засов, затих, удаляясь, звук шагов.

Сквозь сон я понимал, что Кукурьев рассматривает меня.

— Спит вроде Конь, — услышал я его голос.

Затем погас свет, и Кукурьев, судя по звукам, рухнул на кровать. Равномерное дыхание сменилось страдальческим храпом.

А из меня сон как выдуло. Голова была ясная. К тому же стул, жёсткий, гнусный стул — причинял мне страдания. Всё мое тело разламывалось, болело от этого издевательского седалища.

«Ничего не случится, — понял я, — если я на полу хотя бы посплю. Сколько можно над человеком издеваться?»

Я помнил, где бросил сумку. Я прокрался туда и лёг, на всякий случай не застёгивая рубашку.

Сон тут же выключил меня.

***

А проснулся я неопределённое время спустя. Надо мной склонился перепуганный Кукурьев. Он тряс меня за плечи.

— Конь! Что же ты наделал, Эдька? Ох, бедовая твоя головушка!

— Что? Что? — не до конца проснувшись бормотал я.

— Ты автограф размазал, вот что! Ай, беда! Говорили же тебе — не ложись!

Сознание непоправимости случившегося обрушилось на поверхность души безжалостной гирей.