«Стрелка»

В общем, в студенческие годы жил я в общаге. Жил не один, а с однокурсником Вовкой. Он чуть ли не каждый день ходил на тренировку по боксу. И вот однажды вернулся в возбуждённом состоянии. Матерится, показывает кроссовок с оторвавшейся подошвой.

— Ты где так? — оцениваю взглядом масштаб разрушений.

— Да суки! — перехватывает у него дыхание.

— В смысле?

— Да с треньки шёл — докопались. Козлы!..

Дальше лился поток далеко не печатной лексики.

— Забудь! — подвёл он итог.

Как тут забудешь! Какое-то время ушло на то, чтобы его разговорить. Оказалось, что по дороге в общежитие встретил каких-то парней, слово за слово, пришлось отбиваться. Пока его вроде как не сбили с ног, он одному успел зарядить как следует в грудак. А второму кроссовком заехал аж по морде лица. Потом, вроде как, ещё малость пришлось поэксплуатировать родимую обувь, которая и не выдержала столь серьёзного испытания. Рассказывал он в таких красках и подробностях, что просто дух захватывало. Иногда мне казалось, что российский кинематограф в купе с театром теряют гениального актёра и артиста.

Но вся беда была в том, что парни так просто «прощеваться» с ним не захотели и... забили «стрелку». Встретиться, вроде как, должны на крыльце нашей общаги.

— Я сам пойду! Ты даже не лезь в это дело! Саня, это мои проблемы. Сам встрял — сам разберусь, — рубанул он воздух перед моим носом ребром ладони.

— Когда «стрелка-то»? — стараясь не показать интереса, спросил я.

— Ни восколько! Забудь, я сказал! Ещё не хватало, чтобы тебя замесили! Ты их видел вообще?! Они же не втроём придут.

— Понятное дело, с кузнецом. Большой и чистой любовь они к тебе прониклись.

— Всё, забудь, я сказал. Я сам к восьми подойду.

Ага, значит, в восемь.

— А зачем сказал, что в общаге живёшь? — недоумевал я. — Ну ты и дятел!

— Дятел и дятел, всё! — рявкнул он и убежал из комнаты.

Да уж, думаю, дела. Ещё и человека обидел. Кто из нас дятел, ещё разобраться надо. Нашёл, как успокоить друга.

Чем больше я об этом думал, тем сильнее мной стало овладевать волнение. Переживания аж волнами начинали во мне опускаться и подниматься ещё выше и выше. Не девятый вал, конечно, но всё-таки.

Надо было успокоиться. Всё трезво взвесить. Хотя можно и выпить для храбрости. Итак, что мы имеем? Вряд ли кто-то из знакомых согласится идти с нами. Да и зачем их вмешивать. Кастетов у нас никаких нет, а как вдвоём совладать с оравой придурков? То, что Вовку одного отпускать на «стрелку» нельзя, — это даже не обсуждалось. «Пойдём вдвоём, а там уж как получится. Да, вдвоём, — убеждал я себя. — Да, а там как получится, как получится...»

И тут забежал Вовка. Ещё более взволнованный. Явно накрутил себя.

— Сань, займи пару копеек.

Знал я эти пару копеек. Занял — понятно для чего, хоть и не говорит.

Ближе к восьми часам он так и не появился в комнате. Искать его я не стал: увидит меня — вспомнит про «стрелку». А так, глядишь, и забудет про всё, наверняка у девчонок где-нибудь сидит — разговоры разговаривает, бухает, пытается нервы успокоить. Явно морально готовится к встрече.

Почти в восемь часов я уже стоял на крыльце общежития, ненароком присматривался ко всем проходящим... Каждый остановившийся на ступеньках заставлял сердце забиться ещё быстрее. Неужели они? Тоже трое. Нет, не они, ушли. Эти? Не эти. Вон те точно — морды боксёрские, явно неспроста стоят у крыльца и... курят. Нет, боксёры не курят. Но может быть и они. Подождём.

А время уже перевалило за восемь часов. Минут десять девятого. Так они или нет? Нет, не они, им вообще по барабану на всех окружающих. Потопали куда-то. Надо уходить, а то уже знакомые начали докапываться, кого я тут жду. Кому какое дело? У-у-уф, главное, что Вовка не пришёл на «стрелку», а значит, он конкретно забухал. Забухаешь тут. Надо идти искать.

Но искать его не пришлось. Он уже сидел в комнате в компании друзей. Я, словно в шторм попал, настолько живым оказался спор, начатый о литературе.

— Худлит в краткой форме — это не только диалог героев. Почему под видом короткого рассказа постишь обрывки пьес? — наседала на Вовку Эльвира.

— «Обрывки пьес», — многозначительно хохотнул Вовка.

Эльвира даже не услышала его. Настолько была увлечена собственными мыслями. Поправляла очки, жестикулировала, а на самом деле, словно дирижировала всем своим худым телом.

— Диалог должен сопровождаться картинкой, звуками, действием — нужно погружение. Ты не можешь написать: «В зал входят двое. Это крупный молодой мужчина лет двадцати пяти и его дед, шаркающий ногами и опирающийся на клюку»? Почему один сплошной диалог в рассказе? — недоумевала она.

Третий год на филфаке явно для неё не прошёл даром.

Вовка как филолог с четырёхлетним стажем готовил оборонительные редуты:

— Но ты ведь и так всё поняла. Без лишних слов. Без слов автора. И так же всё ясно. Это... Это эксперимент. Поиск новой формы. Сколько можно жить штампами?

— Штампами? Новыми формами. Я так скажу, — подключился Григорий с высоты пятого курса филфака. — Рассказ-диалог может быть очень ёмким и хлёстким. Там такие горизонты для экспериментов в гибкости буквенных перипетий. Но к нему хорошо бы подойти «с багажом», так сказать. Только не обижайся. А в этом конкретном рассказе понятно, что пытался донести автор, но пока слишком сыро, Вован? И слишком много букв.

— Да тут... — пытался доказать свою правоту автор.

По нему было видно, что каждая написанная строка была в жилу, к месту. Неужели это не ясно кому-то? — читалось на его лице.

Но тут же с мысли его сбил тост:

— За нас!

Это, как не удивительно, Эльвирка нагоняла градус.

— Санила, ты где пропадал? — обратил на меня внимание Вовка. — Мы за тобой пришли, а ты... Мы тебя потеряли. Са-а-адись с нами.

А он уже хорошенький. Да все они уже — хорошенькие. Тощей Эльвирке много не надо, Гриша товарищ покрепче будет в плане алкоголя, да и телосложением бог не обидел. 

Я сделал вид, как будто что-то ищу, потом сел на кровать. Накатила какая-то обида. Я там переживаю, а он тупо бухает. «Где ты пропадал?» Замечательно! Хотя чего я ждал? Пусть бухают. Всё нормально. Просто, видимо, обидно стало, минутная слабость.

— А миниатюры... — не могла уже остановиться Эльвира после опрокинутой стопки. — Они позволяют быстро внедрить те или иные приёмы, отточить их. Вот тот текст мне нравится по причине интуитивного использования рефрена, хотя на классификацию языковых средств выразительности я бы обратила внимание.

— А про собаку ты читал? Я показывал... — пытался сменить пластинку Вовка. Причём обращался он не к Эльвире, которая взяла слово.

— Читал. Слишком прямолинейно. Ни интриги, ни юмора, — был неумолим Григорий.

— И кивать на то, что кто-то пишет про двенадцать сантиметров не стоит, это явный стёб, а не заявка на худлит, — Эльвиру уже было не остановить — крепко подсела на свою волну.

Да, похоже, долго сидят. У кого из них начинали, интересно?

И вдруг опять про меня вспомнили. Теперь уже Гриша намеревался переместить моё перенервничавшее тело за стол. А куда? Им самим чуть хватало места. Одёрнули мешающиеся шторы, очерчивающие размеры кухни, ещё один стул откуда-то принесли.

— Ты с нами или не с нами? — сел он рядом, обняв за плечи.

— Чё, уже заканчивается? — поморщился я при запахе водки. — Не займу больше.

— Обижаешь. Мы за литературу бьёмся.

— А я за жизнь...

Пить с ними я точно не хотел. Поднялась чего-то вдруг и Эльвира. Сидела себе в самом углу, так бы и сидела. Нет же, чего-то двинулась к двери. В туалет, наверное, захотела. Возможно, она так бы и ушла, вынужденная с литературных небес опуститься на мещанскую землю, но на глаза попались Вовкины кроссовки. Один из них в порванном виде красовался возле её шлёпок.

— А ты где так боты свои порвал? Хорошие были кроссовочки, ик, — слегка пошатывалась она.

— Информационный мусор из головы вытрясу, осмыслю претензии, намотаю на свои двенадцать сантиметров, — Вовка, похоже, тоже был на своей волне и, безусловно, начинал обижаться на гостей.

— Спасибо за уделённое время. Понимаю, одобряю, поддерживаю, — взаимностью ему ответила гостья.

Она тоже уже где-то далеко от нас находилась.

— Эй, отличница, комсомолка и красавица, присоединяйся к нам, убогим, — замахал рукой Григорий, показывая на койку напротив. Не надоело же ему дебатировать — крепкий орешек.

Но Эльвира ещё, похоже, не решила, к чему склониться — уйти или остаться. Просто тянула время.

— Ты где кроссачи свои порвал, спрашиваю? — докопалась она до Вовки. — Или я тебя не спрашиваю? Или я тут для красоты стою? Чё ты стоишь, друг дней моих суровых, голубок дряхлый ты мой? Шутка! Шутка... — и поцеловала его в щёчку, потрепав по кудрявой голове. Благо одного роста.

Да уж, констатировал я, пора закругляться раз такие разговоры пошли. У Вовки тоже терпенье небезмерное. Может, и обидеться наш боксёр, поквитаться за сегодняшние обиды с кем-нибудь.

— Подрался он сегодня, — не выдержал я, чтобы она отстала от него поскорее. — Чё пристала?

Для убедительности я соскочил с кровати и подошёл к кроссовку. Щас, думаю, постучу им по её голове. Чем я не Хрущёв, а она не трибуна.

Наверное, я так бы и сделал, кабы не Вовка. Притормозил меня, глянул в глаза как-то странно, ткнулся мне виновато в грудь головой. Послышался смех. Вскоре смех его превратился в ржач. Мало того, он ушёл на кровать и уже там просто умирал от смеха, катаясь по покрывалу.

— Ты поверил, что ли?! Саня, ты, правда, поверил? О-о-о-о, боже. Ты чё, в натуре, туда ходил?! Да ты гонишь! Я же пошутил!

У меня просто не было слов. Я себе напоминал одного из героев гоголевского «Ревизора». Правда, в немой сцене участвовал только я. Гриша закрыл лицо руками — видимо, чтобы спрятать улыбку. Явно был в курсе. Эльвира ещё не совсем поняла, в чём прикол.

— Хватит рофлить. Чё с кроссовком, бедолаги? — кивнула она на обувь.

Вовка наконец-то успокоился, сел на койке, поглядывая в мою сторону.

— Да мы с пацанами в футбол играли на треньке. Кроссовки старенькие уже. Ты правда, что ли, поверил?

— Я в библиотеку, — и хлопнул как можно сильнее дверью.