Дед (на конкурс)
Маше было уже под сорок, деду — восемьдесят семь. Когда год назад Маша схоронила маму и отревела белугой несколько месяцев, то вдруг поняла, что из всей родни он остался самым близким для нее человеком.
Всю жизнь дед прожил в деревне, работая в соседнем совхозе. Крепкий, жилистый, он словно дерево вырастал ногами из земли. По выходным копал огород, перестраивал сарай и гнал бражку из яблок. Когда выпивал, широко улыбался и довольно крякал, затем играл на гармони и с матерком гонял кур по огороду. Бабушка жаловалась подросшей Маше, что по молодости веселый голубоглазый дед не пропускал ни одной юбки. Вместе с тем хозяин он был справный, и супругу свою не никогда обижал.
Год за годом дед продолжал петь песни, а люди вокруг него незаметно уходили по одному — соседи, приятели, а затем и жена, с которой они прожили почти сорок лет. Овдовев и выйдя на пенсию, дед загулял по деревенским соседкам. Маше не раз докладывали, как видели его на рассвете, лихо перелезающим через плетень позади огородов. Дед пережил сначала первую зазнобу, потом вторую.. Продолжал сажать огурцы и задираться с понаехавшими дачниками. Маша посмеивалась. Возила деду из города сервелат и подросших правнуков. Когда в очередной для страны кризис вдруг стало нечем платить ипотеку, он возник на пороге их московской двушки с огромной по ее меркам суммой: «Машунь, я тут пенсию чуток откладывал, у меня ж и так все есть. Молчи и забирай! И огурцы привез. Но когда солить будешь, чтоб без уксуса!»
С каждым годом Маша все больше беспокоилась, что дед стареет, и звонила ему все чаще. Дед по прежнему поучал правительство, как надо руководить страной, и азартно травил матерные анекдоты. И вот однажды осенью он вдруг позвонил сам. Голос его звучал медленно и с надрывом:
- Машенька, че-то ослаб я совсем. Сердце щемит сильно. Тоска какая-то. Пора помирать, видно.
Маша взяла отгул на день и прилетела из своей Москвы в деревню уже через четыре часа. Отпоив деда чаем с корвалолом, она вытащила из него рассказ, достойный передачи Малахова на Первом канале. Последняя дедова пассия, с которой он уже три года крутил шуры-муры и компоты летом, не моргнув глазом кинула его и принимает теперь у себя молодого хахаля! А ему — вот ведь курва! — и восьмидесяти то нет!
Проржавшись во дворе, Маша позвонила мужу и рассказала про испанские страсти в любовном треугольнике, каждый угол которого еще похороны Сталина помнит. Затем села возле деда с серьезным лицом и принялась убеждать его не помирать — к кому тогда летом будут ездить «внуки-хуюки»? А картошку без пестицидов в Москве днем с огнем не сыщешь — вся надежда на деда и его огород. Сначала Маше было весело, но уже спустя три часа она готова была завыть волком прямо в избе. Дед был непреклонен. Сердце у него болит, руки стынут, жить больно стало. Докторов не надо. Чует он, что это последние дни. Завещание на дом он уже давно передал Маше, а теперь заставлял ее записывать последние распоряжения — кому продать курей, где ключи от погреба, и чтоб памятник не вздумала дорогой ставить. Сообщил, что завтра с божьей помощью доползет до храма при монастыре, договорится с батюшкой, чтоб заупокойную службу провели как надо. Ну и оплатит ее заодно, чтоб Маше лишние хлопоты не доставлять. И свечку напоследок поставит за ее здоровье.
Вечером Маше пришлось уехать домой. Она смотрела из окна автобуса, как гнутся голые ветви деревьев под порывистым ноябрьским ветром. Шмыгала носом и вытирала набегавшие слезы дедовым доисторическим носовым платком, который он предусмотрительно сунул ей в карман перед отъездом. Она вспоминала, как дед водил ее маленькую в лес по грибы, как втихую наливал ей рюмку наливки, когда она стеснительным подростком высиживала на семейных застольях; как плясал в парадном пиджаке у нее на свадьбе… Умрет дед, и она останется самой старшей из своей семьи. Некому больше придти пожалеться. Следующая - она сама…
Во вторник дед перестал отвечать на звонки. Одна из соседок, до которой Маша смогла дозвониться, дошла до его избы и доложила, что на стук никто не открыл. Маша разрывалась. Уехать было невозможно — младший Антоха подхватил вирус и температура никак не сбивалась ниже тридцати восьми. Муж должен был вернуться из командировки только в пятницу. Две ночи неверующая и некрещеная Маша не смыкая глаз перечитывала вслух все молитвы, которые выдавал ей Гугл.
В пятницу на рассвете она подскочила от телефонного звонка.
- Машунь? — в трубке довольно скрипел дедов голос. — Ну чего на Новый то год, пацанов мне привезете?
Маша рассеянно хватала ртом воздух.
- Вот ведь как Бог нам помогает, Машунь, а ты все не веришь! Сходил я в храм, молился, молился, свечки поставил…
- Лучше тебе, дед?! Не болит сердце? — в счастливом опустошении она почти упала на диван. Значит правда надо ей детей покрестить, раз это так работает..
- Какое сердце, Машунь! Я там после службы такую мадам закадрил — прям таки огонь! Молодуха, семьдесят три только стукнуло. Второго мужа схоронила, одна живет. Хата почитай лет пять без хозяина. Огурцы у нее соленые — хрустящие как надо! А как поет — заслушаешься! Давай нам с Александрой Петровной мальчишек вези — я ей уже сказал, что они пироги только сладкие любят! …
Дальше Маша уже не слышала - она плакала и хохотала, запрокинув голову.