САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.25 - Влетая в гнездо Кукурьева)

Мы никогда не заберёмся на эту гору. Это трезвому москвичу, наверное, раз или два плюнуть — подняться. А что делать человеку, если он и ползком-то с трудом передвигается? Если он навьючен ещё и дорожной сумкой? А на пути ещё и коварные языки льда? И ветер с крошкой в физиономию? Я обернулся, оценивая пройденное. Сзади склон был даже круче. Нечего и думать туда забраться. Слева — дорога. Справа —отвратительные на вид заросли. Ебеня. А мы в ловушке.

То же, судя по всему, думал и Головлёв — самый трезвый из нас троих. Решимость на его лице перешла в тяжёлую задумчивость.

И только Кукурьев пылал оптимизмом.

— Идёмте, что встали?! — сказал он.

Однако сам он стоять не мог. Кукурьев лежал на снегу, под нижним краем ледяного языка. Мы с Головлёвым, расходуя силы, стали его поднимать. И нам это почти удалось. Босс принял вертикальное положение. Я тянул его за руки, а Головлёв подталкивал сзади. Нам бы всё удалось, но тут ноги Головлёва заскользили. Он потерял равновесие и бахнулся на лёд.

— Димон, живой?! — успел взволнованно спросить Кукурьев, а потом и сам рухнул сверху.

И не просто рухнул, но и меня потянул за собой. Я не успел оторвать от него руки. Может быть, они примёрзли. Лишь охнул Головлёв, оказавшийся в основании этой пирамиды пьяных человеческих тел.

Я лежал на Кукурьеве, и смотрел в снежную круговерть. Меня осенило.

— В лес! — сказал я. — Давайте поползём в лес? Он же рядом! А там и ветер не такой сильный, и костёр!..

— Где костёр?! — переполошился Кукурьев.

— Мы... мы разведём костёр! У меня есть зажигалка! И книга «Улисс» на растопку. В ней много страниц, и я её всё равно не читаю.

— А давайте лучше встанем сначала? — прохрипел Головлёв.

Я сполз с Кукурьева. У меня даже получилось подняться.

А вот с боссом было сложнее. Он спал. Глаза его были закрыты, он ритмично дышал, взблямкивая губами, словно шёпотом говорил: «Тпруу!» Может, ему снилось катание на лошадях с соперником по рейтингу Невзоровым.

Головлёв как-то выполз из-под тела босса. Которого он тут же принялся лупасить по щекам.

— Федя! Федя! Не спи! Нельзя на морозе спать! Федя! Замёрзнешь!

— Упал-отжался, — вдруг совершенно трезвым голосом произнёс Кукурьев.

— Потом, Федя, милый! Потом! Вставай! Конь, поднимай его! Нельзя спать!

— Где мы? — спросил Кукурьев.

— Это «Нагорная». А мы — к тебе идём!

— Так и пошли!

Случилось чудо. Кукурьев встал. Он стоял почти ровно, но одновременно как-то очень хрупко.

— Димка, а, может, к тебе? — спросил Кукурьев. — Ты же тут рядом живёшь?

Головлёв тяжко вздохнул.

— У меня там жена, Федя. Сам знаешь. А она тебя... ну, не очень любит...

— А я и не собираюсь её у тебя уводить, ха-ха-ха! — развеселился обретший временное равновесие Кукурьев. — Нам же только через дорогу перебраться, и вон он — твой дом.

Действительно, на той стороне и склон казался более пологим. И теперь уже уютно светились сквозь голые ветви деревьев окна многоэтажного жилья.

— Пошли, Димоха! Это вариант!

С этими словами Кукурьев походкой ржавого робота направился к дороге.

— Федя, стой! Собьют!

Но босс уже перелез через красно-белый отбойник, ограждавший проезжую часть.

А дальше одновременно стало происходить две катастрофы. Во-первых, прямо на Кукурьева с горы понеслась машина, а во-вторых, босс стал падать. Он махал руками, словно силясь ухватиться руками за воздух. Я зажмурился. Я слышал визг тормозов. Я ожидал дальнейших звуков — криков боли, безнадёжного мата совершившего убийство водителя. Но ничего этого не было.

Я разлепил глаза. Увидел Кукурьева, каким-то чудом сохранившего равновесие, повиснув на дверце остановившегося автомобиля — белых, проржавевших по нижнему краю, «жигулей». Мимо проезжали другие машины, возмущённо гудели.

К Кукурьеву подскочил Головлёв.

— Э... чо... куда едем? — из салона раздался гортанный азиатский голос.

— Никуда, — отрезал Кукурьев. — Нам только дорогу перейти.

— На Нагорную, 24, корпус 6, — перебил его Головлёв.

— Двести рублей, — Голос водителя был нахален.

— Какие двести?! — возмутился Головлёв. — Тут же рядом! Пешком можно дойти!

— Ну, и идите, — буркнул водитель.

— Это грабёж, — заявил Кукурьев. — Я платить не буду.

— Не нравится, пешком иди, слушай, да! Не задерживай! Тут стоянка вообще запрещена...

— Ну, и езжай! — каркнул Кукурьев. — Мы и на своих двоих... Или четверых...

А ведь это — выход, понял я. Мы сейчас можем добраться до тепла. Я, наконец, смогу бахнуться на обещанную раскладушку и подрыхнуть. Ничего больше мне не хотелось.

— Вперёд, — пролаял невидимый нахальный водитель. — Дверь только отпусти, оторвёшь.

Поехать. Добраться. Оставить за порогом этот остопиздевший мороз.

— Я дам двести рублей, — вмешался я. — Только поехали!

— Конь, ты в своём уме? — обернулся на меня Кукурьев. — Туда доехать стоит, в лучшем случае, пятьдесят!

— Уже двести пятьдесят, — перебил водитель. — А скоро может стать триста.

— Поехали! — простонал я.

Кукурьев рухнул на переднее сиденье. Мы с Головлёвым и сумкой втиснулись назад.

— Ну, ты, Конь, транжира! — говорил Кукурьев. — Ты там в кассе миллион получил, что ли?

— Они с Лариской-бухгалтершей на почве любви к Мэрилин Мэнсону подружились, — хмыкнул Головлёв.

— Она же «Раммштайн» любит, — удивился я.

— Один хрен! — махнул рукой Головлёв.

«Жигулёнок» преодолел гору, проехал мимо сияющего великолепия ларьков. Но подъём в гору продолжался.

— Вот здесь враги, — показал Головлёв в правое окно на одноэтажный домик за забором.

— А что здесь?

— Менты, — сказал Дима. — ОВД «Котловка».

— Звери и изверги! — каркнул спереди Кукурьев. — Избегай их, Конь, как только можешь.

«Жигулёнок» повернул на улицу, поперёк подъёма, потом, не проехав и квартала, развернулся и пересёк проезжую часть, углубившись в лабиринт пятиэтажек.

Нужный нам дом тоже был хрущёвской постройки. Какой-то странный, правда — всего на два подъезда. Вид этот дом имел донельзя затёртый и как будто закопчённый. Вместе с ещё одним таким же полудомом и другой, нормального размера, хрущёвкой он образовывал сторону огромного квадрата, в котором находилась хоккейная коробка, трубы, скамейки, помойка, детская площадка.

Мы приехали.

***

И ох, как мне не хотелось вылезать! И не мороз был такому нежеланию причиной. Просто на скамейке у нужного нам подъезда сидели гопники. По замёрзшим окрестностям разносился их жизнерадостный гогот. Они что-то пили из бутылок, значит, были пьяными. И опасными. Гоготом, криками распространяли они вокруг себя угрозу.

Хитрожопый наш таксист, несомненно, чувствовал опасность. А, может, просто не понял кукурьевского надменного «Тпррру!!!» Хотя, может, босс издавал эти звуки и во сне? Может, он заснул по пути? Так что остановились мы довольно далеко от нужного подъезда.

Ох, с каким бы удовольствием я остался внутри. Не ходить туда — в стужу, в метель, к кочевряжащейся урле. Мы же бухие! Нас отпиздят. Любые нормальные гопники так бы и поступили. Зачем? За что мне это всё? Я же только что приехал! И пасть, получив пизды на морозе? О нет!

Головлёв однако же, вышел из такси спокойно. Всё-таки великой отваги человек, подумал я. А я вот так не могу. Последним из такси изошёл Кукурьев. Он даже двигался сам — правда, очень странной походкой. Но он шёл! Своими, пусть и странно скрюченными, ногами. Главное, он двигался целеустремлённо.

И тут неведомые и невидимые силы словно затеяли играть с ним в детскую жестокую игру. Своими лапами эти невидимки словно толкали Кукурьева друг другу. А тот, скрюченными ногами, петлял влево, стараясь успеть за силой толчка, а потом, получив импульс с другой стороны, вихлял уже вправо. Но равновесие сохранял. Я понял смысл игры невидимок. Побеждал тот из них, кто уронит Кукурьева. Сволочи!

Игру прекратил Головлёв. Он подхватил босса под руку, не дал ему упасть. Невидимки, казалось, разочарованно вздохнули. Стали присматриваться ко мне. Я ощутил даже лёгкий первоначальный толчок.

Но впереди нас ожидало испытание пострашнее игривых невидимок. Пьяные гопники! Чудовищная урла! Все эти бои с тенями ничего не стоили по сравнению с тем, что нам предстояло.

При нашем приближении пёсьеголовые опасные парни прекратили ржать. Стало тихо.

«Ну, вот и всё. Нам пиздец», — подумал я. Как же всё-таки несправедлив этот мир!

— Что, дядь Федя, вижу, ударно поработал? — спросил один из тех, кто сидел с ногами на скамейке.

— Ударно, братва! Здорово, бродяги!

Вместо того, чтобы корчиться отпизженным на безжалостном льду, Кукурьев совершенно спокойно жал гопникам руки.

— Сколько литров принял? — спросил ещё кто-то.

— Да я ж не бухгалтерия, чтобы считать, — ответил Кукурьев.

К опасной урле приблизился и Головлёв, тоже жал кому-то руки.

— А это вот Конь! — продолжал Кукурьев. — Из Магадана приехал!

Как на грех, я очень замёрз. Меня стало трясти. Хотя, может быть, от страха, который не хотел отлипать от меня, не верил, что драки не будет.

— О, уважуха! — отозвались гопники. — А чо трясётся гость магаданский? Замёрз, что ли, га-га-га? Как там погодка?

— Теплее, — вытряс я из дрожащего, как и всё тело, рта.

— Ох ни хуя себе, га-га-га!

— Так, братва! Мне нужен лифт, — прервал урловое веселье Кукурьев.

— Щас организуем, дядь Федя! — заявил один из гопников.

А дальше я перестал верить своим глазам. Наверное, я заснул мёрзлым сном. Потому что свирепые приподъездные урела подхватили Кукурьева — очень техничными, отработанными движениями. Кто-то из них раскрыл дверь подъезда. И Кукурьев, как китайский мандарин на руках у подданных въехал внутрь. Мы с Головлёвым двинулись следом. От неожиданности я даже стал ровно идти. К тому же в подъезде были перила.

— Нам на пятый, — сообщил Головлёв.

И я шёл. Когда не мог идти, хватался за перила, переводил дух, вытягивал себя из ступора и двигался дальше.

Зато Кукурьев, доехавший до этажа на гопниках, чувствовал себя очень даже бодро.

— Благодарочка, мужики! — услышал я, переползая через третий этаж на четвереньках, чтобы на очередном пролёте схватиться за перила, вытянуть себя вверх и продолжить подъём.

— Да не за что, дядь Федя! Держись там, береги себя! — ответили гопники.

— А где Конь? — вдруг услышал я вопрос Кукурьева.

— Щас, дядь Федя, — ответили гопники.

И чуть ли не в следующую секунду представители дворового пёсьеголового племени появились рядом со мной. Без всяких церемоний, тем же хватом, что и Кукурьева, они подняли меня вместе с сумкой и бодро поволокли на пятый этаж. Напрасно я пытался возражать. А потом уже и не пытался, потому что очень уж комфортен оказался подъём. Не надо ногами перебирать. Тебя самого доставляют куда надо. Хорошо устроился Кукурьев!

Гопники высадили меня у самых дверей.

— Спасибо, братва! — Я был расстроган.

— Э, ничо! Добро пожаловать в столицу! — ответили гопники.

Тело моё оттаивало. Душа, впрочем, тоже. С внезапным восторгом я осознал, казалось бы, очевидную, но всё равно шокирующую истину — настоящий интеллигент всегда найдёт общий язык с простым народом, не роняя при этом своего достоинства. И, значит, вот оно, как бывает!

С замиранием сердца я вошёл в логово мэтра.

***

Логово оглушило меня запахом (хотя, будем честны, смрадом) застоявшегося в непроветриваемом помещении сигаретного дыма. Ослепило темнотой.

— Конь, ты там осторожнее! В коридоре лампочка перегорела! — услышал я голос Кукурьева.

Но предупреждение запоздало. Правой ногой я въебхал в массив пустой стеклотары, вроде бы ничего не разбил, но звон произвёл. Едва устоял на ногах. Бутылки тут были везде. Хоть бы свет мэтр включил, хотя бы в комнате!

— В комнате тоже перегорело, — словно прочитал мои мысли Кукурьев.

Опасно балансируя, я достал зажигалку. Кляк! Под моими ногами осветился лабиринт пустых бутылок — от водки, портвейна, а вот и коньячные, и пивных без счёта. Головоломка была достойной Индианы Джонса. А как же Кукурьев с Головлёвым прошли?

— Там тропинка есть! — услышал я Головлёва. — Прямо по центру.

Тропинка... Да вот же она! Между бутылок действительно пролегала полоска пустоты, в принципе, достаточная для того, чтобы переставлять ноги.

В комнате стало уже полегче. Сюда уже доходил свет из кухни. Собственно, здесь не было почти ничего. Кровать, слева у стены, чуть дальше — дверь на балкон. У дальней стены — телевизор на тумбе. Стул. Рядом с ним — большая картонная коробка вся в круглых следах и пятнах прилипшей пищи.

При входе в комнату стояла обувь. Какие-то ботинки, туфли. Разулся и я. Бросил под телевизор сумку. Вспомнил про водку, корейскую морковь и пельмени. Душу обжёг внезапный ужас. Ведь меня болтало. Ведь добирался-то я — с приключениями! А, значит, оранжевый, неистребимый сок от корейской моркови вытек, пропитал всю мою одежду, зубную щётку и книгу «Улисс»!

Но нет, по счастью, упаковка выдержала. Даже пельмени не слиплись. Цела была и водка. Две бутылки. А початая ещё в метро третья — стояла на столе в кухне.

Пищеблок этого жилища производил менее гнетущее впечатление. Там был стол. Слева, у входа, помятое, в следах окурков, кресло. В нём сидел Кукурьев. Была табуретка, которую занял Головлёв. Присутствовала газовая плита, раковина, винтажный холодильник примерно 1950-го года выпуска.

Я поставил на стол свой груз, сходил в комнату за стулом. Расположился между коллегами.

— Давайте выпьем за достижение цели! — провозгласил Кукурьев. — Да, было трудно, почти невозможно. Но мы шли! И мы ведь дошли! А почему? А потому что мы — команда! «Творческая интеллигенция».

Я чуть ли не до слёз проникся этими словами. Водка вышибла из глаз влагу, а от ядрёной корейской моркови, которую я схватил чайной ложечкой (поскольку другой пригодной посуды здесь не наблюдалось), плакать хотелось ещё сильнее.

Головлёв встал с табуретки и принялся набирать воду в очень подозрительную на вид кастрюлю.

— Федя! Может, теперь, наконец-то, расскажешь нам, что ты там придумал?

— Про что, Димон? — удивлённо спросил Кукурьев.

— Про тему для Коня. То, что Михалыч с утра говорил.

— Ах да, — нахмурился Кукурьев. — Мы же Коня к магам отправляли. Расскажи, Конь, как сходил-то? Ха-ха, бродяга!

Я вдруг с обжигающей ясностью понял, что шеф ничего из моего рассказа не помнит. И гениальную идею, конечно же, тоже вряд ли он сохранил в памяти.

Головлёв без всякой надежды смотрел на меня, на Кукурьева. Это была, конечно же, катастрофа.