Повидло (начало)
Изогнутый дубовый лист, желтый и сухой, плюхнулся на воду, на мгновенье замер, а потом, словно кораблик поплыл в сторону противоположного берега. Ярко окрашенные поплавки стояли словно вкопанные. Складывалось ощущение, что в озере в этом, последняя рыба издохла еще до моего рождения. Я кашлянул, закурил, потом глянул на мужика, сидевшего напротив, и спросил, как бы, между прочим:
— Кстати, что за странная фамилия у вас, Барских? В Каменках, все больше Ивановы, да Козловы. Откуда вдруг фамилия такая появилась? Вы случайно не из пришлых, Александр Иванович?
Тот посмотрел на меня оценивающе,
— Да нет, фамилии нашей без малого двести лет. А что, вас, в самом деле, это интересует, или так насмешки ради?
— Да какая ж тут насмешка? И в мыслях не держал. Однако признайтесь, не частая фамилия... Даже и для Подмосковья.
— А то?! Мы Барские не из простых, мы можно сказать из благородных...
— Проговорил мой собеседник гордо, вальяжно развалившись на фанерной скамеечке нашей лодки. Его профиль с удлиненной, словно шишка головой и носом пимпочкой, на фоне заката, казался вырезанным из картона,
— История нашей семьи и в самом деле, презабавная.
Он откашлялся, щелчком, далеко от себя отбросил окурок, и по-моему, совсем забыв про поплавок своей удочки, заговорил.
— ...Лето в Подмосковье в 1858 году выдалось на удивленье знойным и ветреным. Под Талдомом горели торфяники. Под Александровом пластали сосновые леса.
В наших-то местах леса в большинстве своем еловые, сырые, пожары дело редкое, однако шинель Вице-инспектора Корпуса лесничих и его таратайку с запряженной в нее отчаянно белой кобылой, не раз и не два видели не только в больших и богатых селах и сельцах, но и захудалых деревеньках и хуторах.
В деревнях и селах, особливо тех, что расположились на возвышенностях, мужики под присмотром лесничих сооружали высокие смотровые вышки, с колоколами, либо рындами при них.
Однако, несмотря на пожары, жизнь продолжалась. В деревнях, по тенистым лесным полянам заканчивались покосы. Бабы лукошками носили домой переспевшую землянику и чернику. Ни грибов, ни малины в том году, похоже, не было — уж слишком сухая погода стояла. Грозы, и те, стороной обходили наши Каменки.
В лето то и надумала моя пра-пра-(а черт его знает сколько раз прабабка) в то время еще девица Стеша Козлова, выйти замуж за красивого дворового мужика Гришку. Все бы хорошо, и нравились они друг другу и избы родичей их рядом стояли, но одно плохо. Пришла в тот год разнарядка на Повельский стан — на пятнадцать неженатых мужиков, не младше двадцати годков, в армию — и как назло первым в этом списке оказался Гриша Петров — жених Стешкин. Что только они с ним не делали — и четверть водки на ржаных сухариках настоянной, старосте села носили, и за пятнадцать верст в Якоть ходили, к местному писарю — хотели челобитную царю Батюшке написать. Но писарь-собака, как в Пасху запил — так остановиться не может. Вот тогда-то Гришкина мать, свекровь будущая, и предложила, невестке своей, к новому помещику сходить: тому, что из Дуровых будет. Дескать, он из культурных господ, из образованных, не то, что прежний. Бог даст, не обидит.
Подумала Стеша, поплакала, поломалась для блезиру, да и надев на себя нестиранный еще сарафан, лапти ненадеванные, какие-никакие сережки с зеленым стеклышком, и отправилась к помещику на аудиенцию, в соседнее сельцо, в Горбово.
***
Новоиспеченный помещик Даниил Матвеевич Дуров, вчера еще о поместье и не помышлявший, однако по пьяному делу выиграв в шашки у отставного поручика Нестерова, село Каменки со всеми домами, мужиками и прочими обитателями, вдруг воспылал любовью к уединенной сельской жизни, и, отказав офицеру в возможности реванша, как можно скоро уволившись со службы, покинул Первопрестольную.
Собой Даниил Матвеевич был особой непривлекательной, однако, и не уродом. Телом плотный, невысокий ростком и несмотря на неполные тридцать пять лет, основательно лысоватым. Товарищи его по службе, иногда беззлобно обзывали Даниила Матвеевича большим императорским пингвином.
Дуров потом специально сходил в Зоосад, посмотреть, что ж это за зверь-то такой: большой императорский пингвин?
Посмотрел. Правда не живого, а всего лишь чучело, пыльное и взъерошенное. Так как живого он уже вряд ли где сможет лицезреть: по заверению пьяненького, веселого дворника, третьего дня как издох.
— Жары Московской не выдержал... Собака!
С собой Даниил Матвеевич привез месячного, сомнительного окраса кутенка из борзых, желтого кенара в просторной клетке медных прутьев, поющего редко и на удивление тоскливо, а также объемистого вида сундук с книгами и журналами.
Книги он расставил на каминной полке строго по ранжиру, подперев первую и самую толстую, большими каминными часами с единственной, минутной стрелкой в форме ладони.
Книги в основном касались садоводства и овощеводства. Самый же первый фолиант, в толстой кожаной обложке, с торчащими вместо закладок гусиными перьями, украшало золотое, поистертое тиснение. " Изготовление повидла и мармеладов из слив, смородины, крыжовника, рябины и прочая ягод и плодов«.
В стопке журналов уместившихся на самом окончании каминной полки, угадывалась годовая подписка «Усадьбы и поместья России и Малороссии».
По всему чувствовалось, что Дуров решил обосноваться в Каменках надолго и основательно.
Несмотря на мещанское происхождение, первые дни проведенные Даниил Матвеевичем в своем имении отмечались разумом и последовательностью.
Первым делом он вместе с сельским старостой, худощавым и длинным Филиппом Титовичем Ветровым, за глаза иначе, чем Филькой Оглоблей и не называемым, проехались вдоль границ своего поместья на небольшой двуколке. Лошадка, невысокая лохматая животинка, запряженная в повозку ушлым старостой, косила на нового хозяина большие грустные глаза, однако вела себя смирно и шла довольно ходко, несмотря на отвратительные дороги.
Дуров, расправив на коленях план генерального межевания, периодически заносил в толстую амбарную книгу какие-то одному ему понятные записи. Филька Оглобля, хотя и разумел грамоту, и даже когда-то по молодости, самостоятельно осилил Псалтырь, с тоской поглядывал на карандаш новоиспеченного помещика, бойко летающий над разлинованной бумагой.
— ...Ну а здесь у нас что? — Разглядывая поросшее белым и розовым клевером урочище, плавно уходящее вниз, к извилистому, безымянному ручью, проговорил Дуров, выбираясь из двуколки.
— Так пчелы здесь у нас, ваше сиятельство. Пасека.
Те кусты, что у самого ручья — ежевика. Ей водичка нужна. Она и туманов особливо не боится. И рос сильных, если что... Мы из нее пастилу сушим.
Дальше видите, ветки с листьями, у которых низ светлый, словно беленый, а верх темный: это малина. Варенье, вино, или просто сушеные ягоды....Еще выше — крыжовник и смородина. Ну, а выше, ближе к солнышку, только ульи. По весне двести семей было. Ну а справа и слева, — Филипп Титович тоже спустился на землю и не без некоторой театральности раскинул длинные руки. — Справа и слева у нас сливы. Черные, красные и желтых малость. Бабы повидло и мармелад из них варят. Варят по-старому, без сахара. Почище, чем у Абрикосова, повидло-то будет. Кстати, девица одна, из мастериц по повидлу, к вам на аудиенцию просится. Стешка Козлова.
— Ну, просится, значит примем. — Улыбаясь лесным просторам, проговорил Дуров, возвращаясь к двуколке.
***
Спустя час, как отзвенел медью надтреснутый колокол церкви, и прихожане, отстояв вечернюю, разошлись по домам, Стешка подошла к усадьбе. В руках она держала небольшое округлое сито доверху полное крупной, блестящей словно лакированной ежевикой.
В трехэтажном доме красного кирпича, единственным украшением, которого, пожалуй, являлся белокаменный фундамент, ей приходилось уже бывать, и не раз, и не два. В северной его части, где в большой и просторной кухне на чугунных, раскаленных плитах приземистой печки, она и несколько баб постарше, в зависимости от сезона, варили сливовое, малиновое, грушевое варенье. Варили старинным способом, без сахара, подолгу уваривая и терпеливо помешивая.
Обычно под осень, когда варенье и повидло были уже расфасованы по крынкам и жбанчикам, беспристрастно опробованы придирчивым и брюзгливым старостой и одновременно ключником Филиппом Титовичем, на двор выходил отставной поручик Нестеров, выходил непременно при полном параде, и сыто улыбаясь, благодарил баб за старанье, высыпав в ладонь старшей из них пятнадцать серебряных полтинников. Бабы пятились задом, целовали барину руки и торопливо уходили со двора.
Уже потом, за господским забором, сидя на поваленной иве, бабы с криком и руганью делили полтинники.
Стеша Козлова, по молодости лет в спор не вступала, твердо зная, что в любом случае, меньше чем полтора рубля ей не дадут. Бабы, они конечно народ вздорный, но прекрасно понимают, что янтарно желтое, почти прозрачное, наполненное ароматом корицы и миндаля, любимое поручиком сливовое повидло получается только у нее. Видно не зря мамка Стешки вдалбливала в ее голову подобного рода премудрости.
...Но сегодня совсем иной случай, да и к тому же, кто знает, что любит, и чего не любит новый барин. Он, конечно, будет помоложе старого Поручика, а все одно, боязно заходить-то без приглашения.
Колокольчик звякнул, дверь распахнулась, и на пороге появился Филька Оглобля, в очечках, с напомаженными волосами на прямой пробор.
— Стешка? Ты что ли? Ну заходи раз пришла. Только не долго. Барин весь день на ногах. Устал, поди...
***
Дуров в темного шелка халате, развалившись в глубоком кресле, отдыхал. То ли у двуколки рессоры были ни к черту, то ли дороги в поместье были отвратными, но Даниилу Матвеевичу казалось и не без основания, что у него болит каждая косточка, а вместо седалища, огромная, саднящая мозоль.
Стеша вошла в комнату и оторопев от увиденной как ей показалось царской роскоши, остановилась. На окнах, больших и чистых лениво колыхались тяжелые бархатные шторы багрового цвета. На стенах обитых переливающимся светло-серым шелком висели лампы под гранеными колпаками зеленого стекла. В красном углу, где у всех добрых людей иконы красуются, здесь же висит покачиваясь большая клетка с ярко начищенными прутьями и канарейкой за ними.
А книги! Сколько здесь было книг! В доме ее матушки, была только одна книга: Псалтырь в потертой зеленой обложке.
— Ты девица часом дверью не ошиблась?
Насмешливый голос Дурова тотчас вывел Стешку из состояния прострации.
— Здесь тебе все ж таки не буфет при вокзале. Здесь чай не подают.
— Чай? Какой Чай? — Пролепетала девушка испуганно и, прижавшись спиной к двери, уставилась на нового помещика.
Даниил Матвеевич, быть может на фоне роскошного убранства комнаты, а может быть в сравнении со старым поручиком, сморщенное лицо которого, напоминало сушеную грушу, показался девице необычайно красивым и благородным. А халат, с сияющими кистями, а трубка красного дерева дожидающаяся своего часа в тяжелой малахитовой пепельнице, а целый ворох каких-то карт на столе свернутых в трубки, а большое увеличительное стекло с золоченой ручкой рядом? Эх, да что там говорить, каждая мелкая деталь интерьера, самая задрипанная деталюшка: все работало на образ прекрасного барина — Дурова Даниила Матвеевича. И куда-то прочь умчались, осыпались ненужной шелухой и излишняя полнота его, и невысокий рост, и пухлые щечки, и небольшой пипочкой нос на шишковатой голове. Да и сам образ "большого императорского пингвина, никоим образом не смог бы родиться в голове восторженной девушки.
— Я Степанида Козлова. Стешка я...
Она замолчала и, сдернув с головы косынку, зачем-то прикрыла ею ежевику.
В кабинете повисла тишина, прерываемая лишь поскрипыванием кресла под саднящей задницей Дурова, да тяжелым тиканьем старинных каминных часов.
Несмотря на отсутствие часовой стрелки, Даниил Матвеевич упорно продолжал заводить их каждое утро.
— Ну что ж... Допускаю, что не самое красивое имя, но в этом стоит упрекать лишь твоих родителей.
Раскурив трубку, важно проговорил Дуров.
Ему все больше и больше нравилась роль помещика, тем более в сравнении с должностью губернского секретаря в Московском суде. Он прекрасно понимал, что без нужных знакомств и связей, вряд ли смог бы подняться выше десятой ступени в Табеле о рангах там, в первопрестольной. К тому же, как оказалось, есть нечто сладостное в праве говорить человеку ты. Кому угодно. Будь то пожилой человек, на вроде сельского старосты Филиппа Титовича Ветрова, или же вот эта самая девица, Стешка.
— Ну-с, так все ж таки? Чем обязан?
— Ваше благородие...
Голос девушки сорвался и она, задыхаясь, выпалила словно скороговоркой.
— Я ваше благородие пришла просить за жениха мово, Гришку Петрова. Он здесь, в сельцах, в дворовых мужиках числится. Вот уже как четыре года. Неделю как вышку под Вельявидово сооружал, потом по приказу матушки Марии, игуменьи Хотьковского монастыря, скамейки для трапезной строгал. С нею об этом еще наш прежний барин договорился. Гришка сызмальства рукастым парнишкой был. Вот сейчас, к примеру, в Жестылево глину возит. Тамошний настоятель церкви решил при храме училище построить. Вот Гришка и возит. А печка для обжига у них своя имеется. Да... А я пока при мамке живу. В каменках значит. Ну, так как?
— Что как? — Дуров отложил выкуренную трубку и недоуменно уставился на девицу.
— Жениха твоего я еще и в глаза не видел. А кого, куда и на какие работы ставить, так этим староста занимается, Филипп Титович Ветров. Вот ты, к примеру, чем занимаешься, красавица?
-Как чем!? — Она посмотрела на Даниила Матвеевича непонимающе. — Тем же, чем и все.
— Ну, хорошо. А все чем?
— Так сейчас же в наших лесах грибов, видимо- невидимо. Белые возами возят. Может быть к войне? Все молодки сейчас на грибах. Кто собирает, кто сушит, кто солит... Да неужто вам Даниил Матвеевич, староста не сказывался? Ну, может быть и запамятовал. Хотя в этом году все вверх тормашками пошло. В эту пору, по полянам, обычно вторая волна сенокосов: мужики косят, а бабы зеленку трусят, да переворачивают, чтобы не сопрела. Но лето нынче такое жаркое, что трава ко второму покосу и не поднялась. Ну а как с грибами разберемся, так кого куда, а я на повидло. Слива уже на подходе. Того гляди переспеет.
— А... — Приподнимаясь с кресло, проговорил Дуров.
— Так ты та самая Стешка, что сливу якобы почище Абрикосовых варит!?
Даниил Матвеевич подошел к девице, и откровенно разглядывая ее плотную фигуру, сильные руки и загорелое, веснушчатое лицо, непроизвольно принюхался.
Сладковато-терпкий аромат ежевики, странным образом не смешивался с запахами исходящими от молодухи. Запахами пыльного солнца, нестиранной ткани сарафана, свежего лыка новеньких лапотков, горьковатой пряности молодого, потного, женского тела.
Дуров приоткрыл сито и взял на пробу пару ягод.
-Ну а все-таки, чего ты хочешь!
— А я разве еще не сказалась!? Ну я и дура!
Она рассмеялась открыто и весело.
— Да я за Гришку пришла просить. За жениха своего. Бумага на днях пришла, гербовая. Забирают жениха моего в армию. Под ружье значит...
— Под ружье говоришь?
Беззаботное настроение Даниила Матвеевича заметно испортилось.
В бытность свою коллежским секретарем, он привык неукоснительно исполнять любой, пусть даже и устный приказ вышестоящего начальства, а уж письменное предписание было для него обязательным к исполнению.
Он крякнул разочарованно и огладив последний раз взглядом ее ладную фигурку вернулся в свое кресло.
— Ну а отчего бы вам с женихом твоим не скинуться и не выкупить рекрутский билет?
— Да откуда деньжище-то такие, прости Господи!? — Всплеснула руками Стешка и бухнулась на колени.
Сито с ежевикой упало на пол. Черные ягоды рассыпались по паркету.
— Помогите родненький вы мой Даниил Матвеевич, Христа ради помогите! Век за вас молиться буду! Все что угодно для вас сделаю.
— Все что угодно говоришь?
Дуров набил трубку табаком, но прикуривать не спешил. Скорее он даже и позабыл про трубку: наверняка впервые в его жизни, перед ним на коленях стояла пусть и не красавица, но отчаянно молодая и неиспорченная женщина. Шов на боку ее сарафана разошелся, так, безделица, совсем чуть-чуть, но именно сквозь эти чуть-чуть и смог разглядеть бывший кубернский секретарь кусочек белого, голого тела Стешки. Сначала кусочек, а потом и всю ее, нагую и податливую, так соблазнительно пахнувшую пыльным солнцем, нестиранной тканью сарафана, свежего лыка новеньких лапотков, горьковатой пряностью молодого, потного тела
Наверно те, кто знавал в свое время Даниила Матвеевича, заметили бы сразу, какая огромная метаморфоза произошла с ним буквально за несколько последних дней, от силы недель.
Неуклюжий, и если откровенно совершенно никчемный человечишка, большой императорский пингвин, вдруг превратился в хозяина, вершителя судеб, отца родного, барина...
Ему самому на мгновенье показалось, что он стал даже несколько выше, стройнее, умнее и значимее, чем был раньше, чем тогда, когда стоил пятьдесят пять рублей в месяц, когда снимал комнатку в Бахрушинском доходном доме.
— Все что угодно говоришь? — Повторил он поднимаясь. — Ну-ну...
Дуров подошел к двери в спальню и, распахнув ее, проговорил.
— Ну иди... Посмотрим на твое, все что угодно.
Стешка поднялась с колен и, подойдя к двери, заглянула в комнату. В углу, рядом с кадкой с раскидистым фикусом с отполированными пивом листьями, стояла большая железная кровать со сверкающими металлическими шарами, небрежно заправленная голубым стеганым одеялом. Над кроватью большая картина в дорогой раме. На холсте — обнаженная купальщица, написано старательно, но неинтересно и бездарно.
Стеша оглянулась, долгим взглядом посмотрела на Дурова и вдруг громко ойкнув, шагнула в спальню.