САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.24. Дорогой испытаний)

Можно сказать, что после грубого выдворения Столбняка из вагона мне стало неловко. Внутри меня клокотал дискомфорт. Ведь этот долбоёб-дристун ни в чём не виноват. Это невинное дитя богатой природы Кубани. Оно каталось там как сыр в масле. И вот попёрлось покорять чужбину. Москва — это ведь государство в государстве. Здесь всё другое. Жалко Столбняка. Конечно же, ещё как жалко! Но ведь и людям его показывать нельзя. Покажешь, и подставишься под позорное возвращение в Краснодар.

Впрочем, не надо так уж его жалеть. Зачем он, спрашивается, у редакции рыскал? Потому что целеустремлённый. Правда вот, мозгов не хватило попробовать во второй раз зайти. Зато оказалось достаточно на то, чтобы штурмовать вагон метро при помощи своей самой многострадальной части теле, то есть физиономии. Из глубин моего естества выпрыгнул озорной смешок. Выглядело это как внезапный чих.

И Головлёв, и Кукурьев повернулись к мне.

— Всё в порядке? — спросил Головлёв.

— Да, — сдавленным голосом произнёс я.

А затем новая порция лающего смеха вырвалась из меня. А как Сквозняку в лоб-то, ладонью! Ах-ха-ха! Этот хохот было уже не остановить. Он скручивал тело, выворачивал внутренности, заставлял задыхаться, а слёзы вылетали из глаз, как пушечные ядра.

— Что с тобой, Конь Магаданский? — поинтересовался в свою очередь Кукурьев.

Но ответить я уже не мог — я рыдал и задыхался. Смех коварно выбил из меня ещё и сопли (откуда они только взялись?). Но я успел прикрыть нос ладонью. И теперь вся ладонь была в белой гадости. Но остановиться было немыслимо. Перед залитыми слезами глазами стояло ебало Столбняка. Мало того, что отпизженное, так после удара с боков дверями наверняка на нём появятся ещё и вертикальные полосы. Аааа!!! Я больше не мог смеяться. Смех перешёл в стон, навалилась икота, а к глотке подступило всё выпитое — начиная от гыргылхыровской «хреновухи», продолжая Рижским бальзамом, а затем — ещё и водкой. И всё это во мне смешалось, решительно требуя выхода наружу.

«Я ведь сейчас заблюю пол в вагоне!» — с ужасом подумал я. Но даже этот ужас не мог остановить мой смех. Мозг транслировал заголовки новостей: «Полосаторожий маньяк-дристун терроризирует центр столицы». Аааа!!! Не могу! Смех был как самолётная турбулентность, как поездка на «жигулёнке» по буеракам, как рэкетир, вытрясающий мелочь из бабульки, торгующей семечками. Сознание моё приблизилось к опасной черте, которую лучше бы не пересекать. Я уже не просто смеялся — это уже тело моё исторгало из себя жизнь. А остановиться я не мог.

Перед мысленным взором проплывали заголовки один другого гнуснее. «Савёловский тигр: так прозвали местные жители серийного дристуна»... Аааа! О Бо... же... Ма... моч... ки! Я не могу больше ржать!

— Воды! Надо дать Коню воды! — трубил где-то голос Кукурьева.

«Чрезвычайное происшествие: фонтан поноса на улице Правды»... Ой... Не... мо... гу... ржа... убе... йте... меня кто-нибудь. Аааа!!!

— Нету воды! — угрюмо звучал где-то далеко Головлёв.

— Водки! Водки ему дай! — Это был снова Кукурьев.

«Детские площадки под ударом: собачники не при чём!» Аааа!!!

Кто-то (Головлёв!) схватил меня за волосы и поднял голову. Чья-то рука (Кукурьева) поднесла к моим губам холодный, гладкий цилиндр (бутылку «Гжелки»).

— Пей, Конь! Пей!

И я принялся пить, водка обжигала и без того растревоженные пазухи в моей бестолковой голове, защипало в глазах.

«Деньги, которыми какал на Савёловском рынке неизвестный, переданы в детский приют». Смех, под натиском тёплой водки отступивший было, метнулся отвоёвывать брошенные позиции.

— Пей, Конь!

Я глотал, давился. Но это было лучше, чем смеяться.

«Гадить на морозе полезно для здоровья, уверен калоцелитель Столбняк». Но мне уже легчало, и напрасно коварный мозг подбрасывал мне новые заголовки. Я уже не смеялся. Наконец-то я высмеял весь свой запас веселья.

Я приходил в себя. Ещё один глоток. И вот я уже могу дышать. И заголовки куда-то исчезли. Фу-уф!

Я перевёл дух и протянул «Гжелку» Кукурьеву.

— Вот, молодец! Приехал из Магадана в хорошем, боевом настроении, — провозгласил новый босс. — Что тебя так развеселило-то?

Блин! Не говорить же по правде?

Но отвечать, по счастью, не потребовалось. От этой обязанности меня избавила дородная московская тётка, сидевшая напротив нас.

— Может, перестанете бухать в вагоне? — открыла она хищный рот.

— Мы, женщина, вообще-то, товарища спасаем, — возразил Кукурьев.

— Вашего товарища только вытрезвитель спасёт, — пёрла в словесную атаку тётка. — Вас в милицию надо сдать. Позаливали глаза.

— Мы, дорогая женщина, имеем на это право! Мы — «Творческая интеллигенция»! Лучшая газета в мире!

— Самая пьяная вы газета в мире.

Но тут поезд остановился. Мы приехали на станцию «Нагорная». Я-то думал, что она — где-то на окраине, но оказалось, что это почти центр. Здесь нам и надо было выходить.

***

«Нагорная» показалась мне чудовищной. Если другие станции имели какое-то своё лицо, а иные так даже напоминали мне, как провинциалу, некие подобия дворцов, то в связи с «Нагорной» на ум приходила только одна аналогия — общественный туалет. Казённая плитка, облепившая абсолютно голое, исключительно функциональное пространство, где не было ничего лишнего. Да вообще ничего не было.

Наверх вела невысокая, грязная лестница. И, Боже мой, я в жизни не видел пейзажа гнуснее того, что открылся мне по выходу из метро. Прямо через дорогу стоял жуткого вида завод. Слева — тоже слезились копотью индустриальные корпуса. Сзади — ровно та же хуйня. Только справа лепились к заводскому забору ларьки, радовали глаз.

Кукурьев и Головлёв направились к большой бетонной башне, что нависала над выходом со станции, который походил на постапокалиптический провал в земле. Бетонная башня была, видимо, вентиляцией, но вид имела устрашающий. Она нависала над головой метров на пять — этакое серое олицетворение пиздеца. Оно, это олицетворение, ещё и воняло. Это я выяснил, двигаясь за коллегами.

Здесь, между вентиляционной шахтой и забором располагалось пространство, снег на котором был сплошь жёлтого цвета. Здесь отливали три мужика, когда подошли и мы. Коллеги расстегнули штаны.

А мне вдруг стало плохо. Куда я попал, мамочки?! Да хуже этого места я никогда ничего в жизни не видел. Это вот — метро? Гордость столицы? Почти центр? Коллеги поливали вентиляцию, а я стоял, оцепенев, я задыхался. И вдруг жёлтый лёд ушёл у меня из-под ног. Я падал, я рушился, как колосс, которого подвели глиняные ноги, прямо в вонючую лужу.

И я почти было упал. Но меня подхватили чьи-то (Кукурьева? Головлёва?) руки. И я на них повис. Изо рта вылилось целое озеро слюны, но до испакощенного снега почему-то не долетело, а повисло на губах мёрзлыми сталактитами. Дужка очков слетела с одного уха, и мой оптический прибор каким-то чудом оставался держаться только лишь на другой раковине, как perdu monocle на голове злодея в провинциальном водевиле.

Самым чудовищным было то, что я всё понимал, но ничего не мог поделать, кроме того, чтобы поправить очки. Вроде бы полное сознание происходящих событий присутствовало, но ноги отказывались слушаться. Да что там! В голове вообще царила небывалая ясность. Но вот конечности были как макаронины. Я оплыл на руках не доделавших свои малые дела коллег.

— Падает, падает Конь, блядь! — Это был Головлёв.

Я падал. Да, определённо. Как яблоко на голову сэра Исаака. Коварный mc-квадрат тянул меня к земле. А коллеги-храбрецы — оба с расстёгнутыми ширинками, позабыв обо всём меня спасали.

— Давай-ка Коня — повесим, — распорядился Кукурьев.

Что? Что, блядь?! Я бы возмутился, если бы был в состоянии шевелить языком. Но я не был в состоянии. Я всё понимал. Что вы задумали, чуваки?! Я вам доверился, а вы? Неужели я найду свою кончину на этих гнусных задворках?

— Вот туда! — кивнул куда-то за мою спину Кукурьев.

«А верёвка? — думал я. — А мыло?»

— Капюшон ему, Димка, выверни!

Головлёв скользнул рукой мне за спину.

— Взялись! — скомандовал Кукурьев.

Они подняли меня в воздух.

— Вот туда! — кряхтел Кукурьев. — Капюшоном цель.

— Не могу, Федя! — кряхтел в ответ Головлёв. — Тяжёлый, сука.

— Поднатужься, упал-отжался!

И ещё на пару сантиметров приподнялся я в воздухе. А потом что-то за что-то зацепилось — вывернутый капюшон за перекладину забора. И я повис, болтая ногами. Я видел какой-то бред — с Головлёва упали штаны, собрались кучкой у лодыжек. А вот с Кукурьева не упали.

— Нет! Ну, что творят! — раздался со стороны проезжей части вопль. — Развели тут гомосексуализм! Уроды! Извращенцы!

— «Творческая интеллигенция», — огрызнулся Головлёв.

— Тьху!

Я стал задыхаться. Подбородок мой вдавился в куртку, а жёсткая молния стала словно резать бритвами шейные хрящи и кожу поверх них. «Да я же задыхаюсь!» — понял я. И, блин, какая же нелепость — встретить смерть на гнусном заборе, удушенным собственным капюшоном. Я захрипел — говорить уже давно не мог — задёргал ногами.

Я чувствовал, что Кукурьев и Головлёв меня снимают. Но они, мои храбрые, уже застегнувшиеся, коллеги, явно ослабели.

— Блин, как мы его туда вообще повесили? — озадаченно бормотал Головлёв.

— Конь, держись, не помирай!

И я держался. Каким-то образом я сумел глотнуть воздуха. И теперь висел, почти в блаженстве, пока чуваки, скользя ногами по жёлтому зловонному льду, пытались снять меня с забора. Чем-то это должно было кончиться.

Оно и кончилось. Вдруг потерял равновесие Кукурьев, ноги его стали словно выплясывать дикий танец с некоей разновидностью канкана, только ноги закидывались назад. А потом — время растянулось — босс стал падать. Я видел это. И понимал, что ещё пол-мгновения, и Кукурьев впечатается лицом в лёд. Из самой неудобной, самой убийственной позиции, с ногами, противоестественно закинутыми за спину, без страховки руками — лицом! Лицом!

Головлёв бросил меня и подхватил шефа в нескольких сантиметрах ото льда. Я счастливо захрипел. Впрочем, воздуха снова резко перестало хватать. Кукурьев что-то бормотал, пытался встать.

А за спиной у меня раздался треск. И я сам полетел к земле. Уже в полёте я, счастливый, догадался, что не выдержал, порвался капюшон. Я видел отчаянный взгляд Головлёва, который ничем не мог мне помочь, поскольку держал Кукурьева. А я падал.

Но упал я почему-то на ноги. И, приземлившись, даже сохранил равновесие.

К этому моменту обрёл равновесие и Кукурьев. Таким образом, мы, все трое, ненадолго, оказались стоящими на ногах. Я чувствовал всю хрупкость, эфемерность этого счастья. Я понимал, что долго оно не продлится. Скоро надо будет идти, а как, если я — спасибо, что просто стою. Но идти? Увольте!

Лучше было закончить эту комедию сразу. Достала она. И я радостно потерял равновесие, устремившись башкой к зловонной бетонной недо-башне, обоссанной тумбе.

Но я снова не упал. Меня подхватил Головлёв. Мне показалось, что у него выросла дополнительная пара рук. Головлёв был проворен, как ловящий яйца волк в древней компьютерной игре. Дима поймал меня, но уронил Кукурьева. И тот рухнул спиной на забор.

— Что же мне, блядь, с вами делать? — В первый раз за сегодня я услышал в голосе этого несгибаемого сверхчеловека нотки отчаяния.

Я не знал, что ему ответить. Не было ответа. Я просто дышал, и радовался тому, что живой.

А вот Кукурьев, единожды упав, встать уже не мог. Зато я, после чудовищной встряски, обрёл на какое-то время навыки прямохождения. Мы даже подхватили Кукурьева, подняли его (а я — ещё и осточертевшую дорожную сумку). Мы шли направо, к ларькам.

За ними дорога заворачивала на 90 градусов и уходила в гнусную яму. Справа был заводской забор, слева — дорога, за которой щербатились девятиэтажки и торчал на вид очень поганый лес.

Мы спускались, а в лица нам дул снежный ветер. Было очень скользко. Первым рухнул Кукурьев. Он обрушился тяжело, руки его соскользнули с наших плечей. Он просто нырнул вниз. Но упал он очень удачно — задом прямо на язык чёрного льда. И покатился вниз.

— Эврика! — простонал измученный Головлёв. — Я понял, как переправить вас вниз. Садись, Конь.

Я тоже сел на лёд. Головлёв толкнул меня в спину. И я — ух! — покатился. На какое-то время захватило дух и вспомнилось детство. Золотое, беззаботное. Без вот этого всего...

Головлёв скатился третьим номером. Но спуск ещё не закончился.

Мы подхватили Кукурьева, который валялся, не пытаясь встать. Теперь надо было оттащить его метров на пять вперёд, к следующему ледяному языку.

Оттащили. Разместили на верхней оконечности трассы. Головлёв толкнул его вниз. Съехал Кукурьев плохо, завалился набок, загромоздил трассу.

Головлёв пошёл вниз, оттаскивать босса в сторону. А я как-то, на макаронных ногах, дошёл до края спуска, плюхнулся на него. Хотелось заснуть. Но нет. Надо было двигаться вперёд. Я оттолкнулся ногами и — уххх! Снова вдруг вспомнилось детство.

— Ну, я нас всех поздравляю, — сказал Головлёв. — Первую часть пути мы преодолели. Теперь — самое трудное.

Он вытянул руку перед собой. И мне стало дурно. Перед нами высился, сквозил ледяными прогалинами подъём, который казался неприступней Джомолунгмы. На вершине маячили заманчивые огни ларьков.

— Нам — туда, — сказал Головлёв.

А я вдруг понял, что это — пиздец.