На конкурс

                                              

                                                                         Четвёртая удача.

  День едва перевалил за середину, но слюдяные окна трактира почти не давали света. Солнце скрылось за низкими серыми тучами, на улице бесновалась снежная круговерть, билась в окна, залепляла окна крупными белыми хлопьями. Гарм зябко передернулся, обхватил обеими ладонями кружку с горячим пряным вином и сделал большой глоток. Глыба льда, в которую превратились его внутренности, таяла под напором жарких приправ из Пак'Йелы и кислого местного вина. До Сорочьего Яра, мелкого южного городка, куда изначально направлялся отставной десятник, было всего три-четыре часа пути, успел бы к закрытию городских Врат, но как продолжать путь в такой метели?

Гарм допил вино и вновь наполнил кружку.  

Королевским воинам не привыкать к капризам погоды, приходилось и в зимних походах бывать, но не в летней одежды. Ещё утром солнце жарко припекало его рано поседевшую голову, нежно гладило старые шрамы и прожаривало калечную ногу. Птицы перепархивали с ветки на ветку прямо перед носом, сочный запах лесной травы и цветов омывал душу беспричинной радостью. Месяц Яблок дарил отставному солдату всю летнюю сладость скопом, словно пытаясь наверстать все те годы, что Гарм провел вдали от дома. И вдруг все изменилось. Повеяло холодом, лик Сармата спрятался в сизом облачном покрове. Хлынул злой дождь, крупными каплями пробивший сукно дешевой одежды. А потом дождь сменился ледяной крупой, барабанящей по листьям, сметающей хрупкие лепестки придорожных цветов, неуместной и губительной в последний летний месяц. Гарм ускорил шаг, насколько позволял костыль, почти побежал, но стихию, увы, не обгонишь. Солдат на ходу сотворил молитву Лаххи, плеснул пригоршню травяного отвара из поясной фляжки и бросил на дорогу медяк из своих небогатых запасов. Бог дорог не подарил ему чуда, не перенес в Сорочий Яр за секунду, снегопад тоже и не думал останавливаться. Ледяная крупка сменилась мохнатыми снежинками, которые на лету сбивались в крупные разлапистые комья и жгли морозом торопливого путника. Снежная пелена завьюжила лес, закрутила Гарма в своей белой утробе, упрятала дорогу под белым покровом. Не осталось в этом тусклом мире для него ничего, кроме снега да холода, да обступивших его деревьев, то и дело, сбрасывавших на него сугробы с зеленых своих плечей, пляшущих поникшей листвой под злым ветром. Солдат пригнулся под яростным натиском ветра, упрямо идя вперед, не желая стать еще одним безымянным мертвецом, не дошедшим до дома. Холод сжимал его все сильнее, костыль все чаще выскальзывал из непослушной руки, а снежная каша под ногами делала каждый шаг тяжелее предыдущего.  

  Так и сгинул бы сотник, в минуте от спасения, но Обманщик Лаххи принял его пожертвование. Далеко позади монетка вспыхнула солнечным бликом и бесследно растворилась в дорожной грязи, а в следующую секунду Гарм услышал звонкое собачье тявканье, доносящееся откуда-то слева. И вот, теперь он сидел в трактире, грел зад у камина и пил за здоровье нелепой собачонки, на голос которой он добрался до деревни. Белая в пегих пятнах комнатная собачка тоже находилась в трактире вместе со своей хозяйкой, престарелой дамой купеческого сословия. На радостях Гарм купил для собаки целую жареную курицу, и та теперь пожирала угощение в ногах удивленной хозяйки, ворча и распуская слюни по полу. Полумрак общего зала и потрескивание поленьев в белёном камине навевали сон. Грызущая боль в криво сросшейся голени на время отступила и спрятала острые коготочки. Голова десятника упала на грудь в блаженной дремоте. 

- Ух, погода сегодня, как Марах наворожила! Думал, околею в пути. Спасибо тому богу, что надоумил добрых людей в этой глуши поселиться, да такой славный приют для путников поставить. 

Гарм поднял тяжелые веки на человека, бесцеремонно севшего за его стол. Ясные синие глаза, бледная кожа и черные волосы вкупе с тонким прямым носом и капризным изгибом губ выдавали в нем северянина. Коричневая ряса, искусно расшитая золотыми кругами давала понять, что ее обладатель - жрец Аглеки, а изношенные сапоги из дрянной кожи и отсутствие украшений говорили о невысоком ранге в храмовом Кругу.   

- Во славу Аглеки Радостного. - Гарм придвинул кувшин поближе к жрецу, и тот, не скрывая удовольствия, налил себе вина. Еще некоторое время они просто сидели молча и пили. Окна совсем залепило снегом и жена хозяина расставила на столах постояльцев глиняные плошки с горящими свечами. Дама с собачкой поднялась в свою комнату, остальные постояльцы, не такие обеспеченные или просто экономные , тоже готовились ко сну, вполголоса пререкались за теплое местечко у камина, прятали кошели поближе к сердцу и по очереди навещали хозяйский нужник во дворе. Гарм с отвращением натянул еще влажную куртку и тоже вышел до ветру.  

  Двор трактира удивлял своей непрактичностью - ни загородок для куриц-гусей, ни хлева, свинарником тоже не пахнет.Даже конуры с мохнатым сторожем и то не было. Вместо огородной зелени из-под сугробов выглядывали клумбы с цветами и массивный мраморный фонтан с треснувшей чашей. Тёмно-красные розы поникли и умерли замерзнув, лепестки облетали на холодном ветру и тяжело падали вниз. Сумрачный закатный свет придавал им зловещий вид капель крови на белом покрывале. Холодный ветер выдул хмель из головы десятника, пронзил сердце безотчетной тревогой. Гарм стряхнул последние капли и поспешил в тепло. Жрец сидел за его столом и напряженно вглядывался в дверной проем. Увидев десятника северянин заметно расслабился и приглашающе похлопал ладонью по скамье. Гарм удивленно вскинул бровь, но кочевряжиться не стал, прихватил у стойки еще один кувшин с горячим вином и подсел к жрецу. Разлил по кружкам согревающий напиток и ожидающе воззрился на собеседника. Жрец неловко отодвинул кувшин, так что часть содержимого плеснула на стол и едва заметно покачал головой, когда Гарм поднес свою кружку к губам. Десятник не смог бы выжить и дослужиться до почетной отставки, если б не понимал намеков, он без вопросов поставил кружку на стол. Жрец тихонько, почти шепотом спросил: - А скажи-ка мне, дитя Кирнанна, не кажется ли тебе, что здесь чего-то не хватает, а что-то, наоборот, весьма не ко двору. Только оглядывайся осторожно, не стоит поднимать шум раньше времени. Гарм повел глазами по сторонам, потом повернулся к жрецу. - Стены голые, ни одной луковой косы, чесночных сухарей на стол не выставили. Алтарь Дагды пустой и раскрашена она странно, слишком темная. Скотины на дворе нет. А вот дорогими цветочными свечами меня первый раз на постоялом дворе балуют, всегда лучинами обходился. 

   Жрец кивал каждому его слову, затем продолжил - 

Лук и чеснок…. Старые запасы могли закончиться, а новый урожай не собран, это не знак. Скота не держат - может крестьяне для трактирщика выкармливают за долги нам неизвестные. Тоже не знак. К алтарю я тоже присматривался, божинек самолепный, не из храма принесённый, нет в нем силы, а хозяин двора и не почешется. Я б и внимания не обратил, если б не особенное вино и славные свечи трактирщика.  

- Особенное? Отравлено, чтоль? - Гарм слегка побледнел. - Отнюдь, так грамотно составленный букет приправ сделал бы честь любому столичному жрецу. Согревают, расслабляют, снимают тревожность. Когда я обучался в Зарничном Храме Всего Сущего, храмовый Отец чайком с такими приправками разрешал споры между послушниками. Пак'Йельская лаума стоит пять золотых за гран, к чему так тратиться на небогатых и мирных постояльцев? Здесь не отряд наемников на постой встал. А свечи из лучшего очищеного воска, с цветами миррии, дым которых вызывает сладкие грезы, переходящие в крепкий сон? Это уже вызывает недобрые подозрения. Свечу на нашем столе я заменил своей, но вино все равно пить не стоит. Душный общий зал погрузился во тьму. Свечи на столах догорели, мрак разбавлялся лишь багровыми отблесками умирающего огня в камине. Счастливчики, которым достались теплые местечки у огня выводили первые сонные рулады храпа, остальные невольные путешественники тоже потихоньку засыпали, изредка прикладывая матерком особо занозистую скамью. Жрец лег головой на стол, делая вид что спит, и Гарм последовал его примеру. Потянулись томительные минуты ожидания неизвестно чего. Веки солдата отяжелели и каждый взмах ресницами давался все труднее. В полной тишине, воцарившейся вокруг особенно отчетливо прозвучал лай собаки со второго этажа. Она успела гавкнуть всего разок, сразу затихнув, как захлебнувшись, но жрецу этого оказалось достаточно. - Началось! - Он встал со скамьи и, путаясь в своих длинных одеяниях, поспешил наверх, к дорогим комнатам. Гарм побежал за ним, на ходу схватив увесистую деревянную кружку со стола. Конечно, кружка никак не могла заменить меча, который ему пришлось сдать на входе в трактир, но тяжесть в руке как-то успокаивала. Второй этаж был тих, тёмен и благолепен. Лишь из-под двери дальней комнаты выбивалась тоненькая полоска света. Жрец постучался, но ему не ответили, тогда он толкнул дверь сильнее и она отворилась. В тусклом свете единственной свечи пол казался черным, под подошвой чавкнуло и Гарм понял - он стоит в крови. По тем ошметкам костей и клочьям волос, что покоились в кровавой луже невозможно было бы опознать конкретного человека, но белая собачка, сломанной игрушкой откинутая убийцей в угол, подтверждала - несколько костей, кровь и волосы - это всё, что осталось от ее любимой хозяйки. 

- За пару минут? Кто мог сотворить такое за пару минут? - Гарм обернулся к жрецу. Жрец Аглеки размашисто осенил и его, и себя священными знаками, губы у него прыгали, а расширившиеся от ужаса глаза не отрывались от чернеющей крови, но голос звучал твердо и уверенно. 

- Волколак, наверняка не один….Конец нам пришел, друг мой. Не отобъёмся. 

   Солдат ухватил жреца за плечо и встряхнул. 

- Рано на костер укладываться, по нам еще не отпели. Подбери сопли, ваше священство, я для этих ублюдков яблочками обкладываться и на блюдо ложиться не собираюсь. Он ссыпался по лестнице, на ходу ударяя кружкой по перилам и стенам. Жрец бежал за ним, громко выкрикивая молитвы и воинственно размахивая подсвечником. Первым делом Гарм выбил дверь в кладовку, где должно было храниться оружие, изъятое трактирщиком у него и других осторожных путников. Пустая кладовка дала окончательный ответ - хозяева постоялого двора либо сами волколаки, либо состоят с ними в противоестественном сговоре. В любом случае, до рассвета выскакивать на улицу и искать помощи явно не стоило. Все это Гарм обдумывал уже на ходу, тягая тяжеленные столы к дверям, ведущим в общую залу. Пока солдат собирал импровизированные баррикады, жрец тоже не терял времени даром. Он скидывал людей со скамеек, орал им в лица, бил по щекам и поливал водой - тщетно, ни один не проснулся. Тогда он просто оттащил спящих от камина и раздул умирающий огонёк. Дров у камина трактирщик предусмотрительно не оставил, кочерги, ножей и вертелов, как с огорчением убедился жрец, тоже не было. В ход пошли разбитые скамьи и табуреты. Огонь, сначала робкий и застенчивый, с удовольствием принял подношение, вгрызся в сухое дерево и завился золотыми лентами. 

Запыхавшийся Гарм присел возле камина, выбирая самые перспективные табуретные ножки и обжигая их концы в огне. Жрец быстро понял его задумку и тоже начал выжигать "колья" в камине. Ещё с полчаса они просидели в покое и тишине, а затем дверь, ведущая на второй этаж затряслась. После первого тихого рывка дверь загрохотала, столы, загораживающие ее, тоже затряслись и поехали ножками по полу. Жрец, вполголоса бормоча молитвы, навалился на баррикаду и столы устояли. Прошло еще несколько тягучих минут, а потом затряслась уже уличная дверь. Теперь и Гарм подключился к противостоянию и держал вторую дверь. К счастью, окна были слишком малы, чтоб беспокоиться еще и о них. Время еще не перевалило заполночь, но пот с Гарма уже валил градом и он все отчетливей понимал, что рассвет встретит в волкодлачьем брюхе. За окнами грянул хор волчьих голосов, переплетающихся и тревожных, уличная дверь треснула под топором. Решение пришло мгновенно, по кивку Гарма жрец сменил его у уличной двери, а сам солдат, напрягая жилы перенес часть столов к внутренней двери. Теперь она была надежно защищена, солдат метнулся обратно к входной двери, проживающей последние секунды, с обоженными кольями и факелом. Дверь в последний раз жалобно хрустнула и развалилась надвое. Ни одна страшная сказка, рассказанная у солдатского костра, не могла подготовить Гарма к открывшемуся ему зрелищу. Противоестественный сплав человека и животного запутался в сдвинутых столах и рявкнул так, что в ушах у солдата зазвенело.  

   Днем это, верно, была хорошенькая девушка, но сейчас ее пол можно было угадать только по тугим девичьим грудям, задорно торчащим из густой бурой шерсти. Волчья морда щерилась крупными желтыми клыками, из сосулек окровавленной шерсти выглядывали человеческие голубые глаза, руки тоже были людскими, хоть пальцы и оканчивались длинными ороговевшими когтями. Гарм отстраненно отметил про себя, что хвоста у нее не было, а колени сгибались назад, как у гигантского кузнечика. Тут жрец ударил ее колом в оскаленную морду, тварь взвизгнула, и солдат пришел в себя. Время пустилось вскачь. Гарм махал факелом, без разбора прижигая огнем волколаков, устремившихся в дверной проем и застрявших там. Жрец сломал два кола, прежде чем приноровился, и только третьим смог добить волколачку. Ее предсмертный визг прибавил ярости и напора сородичам, те поднажали и таки ввалились в трактир. Обломки столов полыхали, ярко осветив комнату, искры взлетали и оседали на вышитых полотенцах, украшающих стены, и шкурах оборотней. Густо запахло паленой шерстью и мускусом. Гарм задыхался, глаза опухли и слезились от вони, пропитавшей воздух. Крепкие шкуры волкодлаков гасили удары кольев, ему приходилось отступать ближе и ближе к спящим людям, а волкодлаки все не кончались. Как ни странно, хилый на вид жрец еще был жив и даже успешно отбивался. Солдат ревниво отметил, что мохнатых тел на пути отступления жреца было больше, чем у него. Жрец Аглеки не переставал бормотать молитвы, перемежаемые руганью. Богохульства ли, молитвы ли - работали. То и дело последний кол в его руках вспыхивал на мгновение бледной синей молнией и очередной волколак оставался недвижной тушей на полу. 

- В ухо! В ухо бей, там их слабое место, славься Аглеки Весёлый, разорви их жопы Сармат предвечный. - Просипел жрец солдату, когда их спины столкнулись над спящей бабкой в последнем не занятом оборотнями углу.  

  Трактир вовсю полыхал, прямо из-под ног Гарма твари выдернули и разорвали на части крестьянку, так и не проснувшуюся от своего последнего сна.  

- Да когда ж вы, стервы, кончитесь! - Солдат откинул пинком очередного волкодлака и смахнул пот со лба. Если б оборотни были чуть разумнее, их со жрецом уже бы переваривали, но, к счастью, нападающие никак не могли договориться между собой. Они мешали друг другу, то и дело отвлекаясь на мелкие междоусобные стычки, клацая в морды соперникам кошмарными челюстями. Самые хитрые (или голодные) волкодлаки пожирали спящих, тех кого не сумели отбить Гарм со жрецом. Вопреки всем известным сказкам и преданиям оборотни не боялись открытого огня и света, а вот людям пришлось туго. От жара трещали волосы, черными комочками запеклись брови и ресницы. На совсем юной городской девице занялась юбка из загорского шелка, обняв тонкие ноги шипящим зеленым пламенем. У Гарма не было сил и свободного времени, чтобы сбить пламя и он с бессильной яростью наблюдал краем глаза как огонь запекает девушку живьем.  

- Лаххи, дери тебя Дагда в зад! Так ты заботишься о тех, кто тебе жертвует?! Етить тебя, жулик рыжий, чтоб тебе мое вино в горле комом встало, чтоб тебе ни одной монеты, окромя фальшивых не видать!  

  Он крыл вероломного бога дорог в хвост и гриву, не забывая воззывать к Кирннану, загоняя непослушными слабыми руками последний затупившийся колышек в глаз косматому седому волколаку. 

С воем тот отпрыгнул в сторону, но Гарм ничего от этого не выиграл 

- оружия больше не было, а оборотней оставалось в избытке. Следющая тварь играючи ушла от атаки руками и полоснула солдата клыками по запястью. Брызнул алый ручеек и сразу накатила липкая слабость. От кажущейся лёгкой оплеухи когтистой лапой в голове у Гарма вспыхнул белый свет и с последним проклятием Лаххи, солдат упал на дощатый пол. 

    Последние минуты были слишком напряженными, поэтому он не смог увидеть, что творилось с жрецом. А посмотреть было на что. С каждым воззванием Гарма к богам жрец будто становился выше, раздавался в плечах, а голубые молнии стекали с его рук смертоносными ручьями, поражая по несколько врагов зараз. Капли крови Гарма брызнули на одеяние жреца, оно вспыхнуло нестерпимым синим светом, который ударил во всех направлениях разом. Колени жреца подкосились и он упал рядом с Гармом. В наступившей тишине особенно звонко прозвучал одинокий “ветерок”, который пустил кто-то из кучки спящих. Жрец истерически всхлипнул и захохотал, громко и радостно. Все еще хохоча, он сорвал со стены прожженное полотенце и перевязал руку солдату.  

    С рассветом Месяц Яблок вновь вступил в свои права. Снежные заносы превратились в неопрятные серые кучи, истаивающие на глазах. Розы поникли и листва на них съежилась, но луговые цветы уже бунтарски подняли свои головки и вытянули свои зеленые листочки навстречу восходящему летнему солнышку. Трескучий жар, исходящий от горящего трактира, перебивал холод, идущий от вчерашних сугробов и утреннюю прохладу. У забора сидели два смертельно уставших, обгоревших и побитых человека. Гарм вытянул руки поближе к костру и задумчиво покосился на криво намотанное заскорузлое от грязи и крови полотенце. 

- Свезло нам, ой как свезло. Такое везение Императору впору, а солдатскую удачу я, видать, до донышка ночью вычерпал. Беречься теперь надо. Боги два раза удачу одному человеку не посылают. 

 - Боги помогают упорным.- Жрец назидательно поднял палец и зашелся сиплым кашлем. 

- Трижды нам повезло, - Гарм продолжал, загибая здоровые пальцы, - во-первых - мы встретились, один б я так и заснул с остальным стадом. Во-вторых, волколаки тупые оказались, не смогли между собой договориться. И в-третьих - остальной люд, как проснулся своими глазами увидал, что не семью трактирщика и деревенских порешали, а самых что ни на есть натуральных оборотней. Кисло бы мне пришлось, кабы люди своими глазами этих страшилищ не увидали. 

На полчасика б дольше проспали и дыба меня как родного встретила. 

Жрец тонко улыбнулся. 

- Ты забыл о четвертом везении. Тебе повезло, что нужному богу вина плеснул из своей фляжки, да медь солдатскую на дорогу кинул. К Лаххи давненько уже не взывали, а бог, которого не поминают и в дела людские вмешаться не сможет. 

   Гарм удивленно обернулся к спутнику. Черные волосы юноши налились пламенно-красным, а глаза зазеленели лукавыми смешинками. Коричневая ряса полыхнула синим и жрец исчез. Солдат с коротким смешком тряхнул головой. 

- Спасибо тебе, Лаххи. 

 Он нащупал на поясе старую фляжку, вылил из нее остатки вина в огонь с короткой молитвой и двинулся прочь от горящей деревни. 

                                                                                 

КОНЕЦ.