Похмелье

Век, ты жесток! В тебе — безумие.

И горький яд разрыв-травы.

Нет правды, кроме беззакония,

Нет Бога, кроме сатаны…

Наталья Белова

Похмелье… Меня поймёт любой, кто знает, что это такое. Особенно после недельного запоя. Башка трещит, руки трясутся, в ногах слабость. А тут ещё жена-тиран: ни сочувствия от неё, ни тем более стопочки на опохмелку. Вот сейчас сгонит с кровати и начнёт:

— Ну, что? Проснулся? Алкоголик чёртов! Сдох бы ты скорей, что ли, всю кровь из меня выпил, дармоед проклятый. Ты за что вчера Хомутова по деревне с обрезом гонял?

— Я? — у меня челюсть так и отпала.

— Ну не я же. И не помнишь — допился, паразит! Вставай, иди корми свиней.

— Галь… Галь!

— Отстань от меня.

— Галь! Может дашь… это… опохмелиться, а?

— Я тебе дам, догоню и ещё поддам.

— Будь человеком, — взмолился я, — помру ведь. Тяжко мне что-то совсем.

— Я кому сказала!

Противоречить не было смысла. Она у меня баба справная, рука у неё тяжёлая. Замахнётся — мало не покажется.

Поплёлся кормить свиней, а у самого одна мысль: «Где опохмелиться?» Напрягая воспалённые мозги, я, наконец, решил пойти к Пашке Хомутову, у того на это дело соображаловка работает. И за что я его гонял вчера? Хоть убей — не помню. Оставалось только незаметно улизнуть из дома. Но как? Галя, наученная горьким опытом, уже пасла меня, выглядывая из-за сарая.

— В стайках вычисти. И воды в баню не забудь натаскать — стирку я затеяла. И смотри у меня, — погрозила кулаком прежде, чем уйти.

Участь моя была предрешена. Я сел на чурку и чуть не заплакал, проклиная себя за то, что женился двадцать лет тому назад. Ведь предупреждал отец — не послушался. Д-д-дурень! А теперь хоть сдыхай, никто не поможет. Видно, со свету меня сжить хочет. О, Бог мой, как гудит голова! Может, повеситься? Грешников, говорят, Там жарят на спирту.

И вот пока я размышлял над своей горемычной судьбой, в небе вдруг, откуда ни возьмись, появился светящийся шар. Как будто уменьшенная копия солнца снизошла до того, что решила побывать у меня в огороде. Открыв рот, я замер в оцепенении, не веря своим глазам. А шар в это время завис над грядкой с луком. Яркий свет стал меркнуть, и передо мной предстал лик бородатого мужика. Я тут же свалился с чурки — допился, язви тебя, до белой горячки.

А он мне и говорит:

— Сын мой! Узнаёшь ли ты меня?

 «Да это же сам… сам… Бог, мать честная», — озарило меня. Ну и дела творятся, с ума сойти.

— Конечно... Конечно, узнаю, — хриплю в ответ — так в горле пересохло.

— Ты — Господь Бог наш великий…

Ещё какую-то галиматью несу, пытаясь тщетно вспомнить что-нибудь из Библии.

— Правильно. А знаешь ли ты, грешник Борис Григорьевич Пискунов, зачем явился я к тебе, отложив все свои небесные дела?

— Н-нет, не знаю.

— Грешен ты, Борис Пискунов, зелёный змий закрался в твою душу и поедает её. Я явился сюда, чтоб спасти тебя, вразумить, наставить на путь истинный. Согласен ли ты спасти свою душу?

У меня прям дыхание спёрло. Испарина на лбу проступила. Ишь ты, сам Бо-о-ог заботится обо мне. Ну, дела…

— Я? Да… Да, хочу, — отвечаю ему, а сам чувствую, как по спине пот градом катится. — Давай только это… завтра. В смысле с понедельника, а то эта самая душа горит — мочи нет. Опохмелиться бы, а завтра… уж и… на путь истинный.

— Нет, грешник Борис Пискунов, — отвечает он, — не дело ты молвишь. О спасении души нужно думать сейчас, именно в эту секунду, и всякое халатное отношение по этому поводу ведёт к гибели. Помни об этом, ибо в спасении души есть спасение человечества.

Во как! Получается, если я брошу пить, значит, и человечество… Нет, Пашка Хомутов точно не бросит. Вот бредни несёт.

Подумал я только об этом, а он, словно прочитал мысли, да так разозлился, что кричать начал:

— На кого ты равняешься, грешник Борис Пискунов? На Павла Хомутова? На этого безбожника и паразита?! Гореть ему в аду синим огнём. Опомнись! Изгони сатану из сердца своего и начни новую жизнь. Мир прекрасен и удивителен.

Сколько ещё неизведанного, скрытого от глаз человеческих. Дерзай! И сопутствует тебе успех, грешник Борис Пискунов.

— А зачем мне она нужна, эта трезвая жизнь? — начал уже злиться я. — Я же, когда трезвый, думать начинаю. А в наше время это гибельное дело — рехнуться можно. Ты сам рассуди: страну развалили, всё поразворовали, зарплаты мизерные, да и те не выдают. Я свою кровную копейку, заработанную вот этим горбом в леспромхозе, уже год не видел. И не увижу. Наверное. «Мир прекрасен и удивителен». Да на хрен он мне нужен, когда помереть за счастливку стало. Чем так жить да мучиться. А манны небесной от тебя не дождёшься. Так что ты мне нотаций не читай. Сорок лет по земле ходим, знаем, что к чему. Сейчас бы сто граммов на грудь — и жизнь раем покажется. Слушай, у тебя, случаем, нет чего-нибудь… душеутоляющего?

Тут он, бедненький, совсем рассвирепел, в лице изменился. Но, видать, понял, что меня переубедить по данному вопросу нельзя и, превратившись в светящийся шар, поднялся в небо и исчез. Капитулировал, значит, перед нашей горькой действительностью.

Я с облегчением вздохнул и только хотел вытереть пот с лица, как кто-то схватил меня за плечо. Я вскрикнул от неожиданности и… проснулся. Открыл глаза, а надо мной Галя склонилась, вся перепуганная.

— Допился, — пробурчала она. — Бога во сне начал вспоминать. У-у-у, глаза бы мои тебя не видели! Алкоголик чёртов.

Ну, думаю, щас начнётся. И пусть начинается. Впервые за всю неделю я обрадовался этим знакомым и таким близким словам. Значит, про Бога мне всё приснилось. Значит, сон. Сон! Ф-фу, слава Богу. А пить надо завязывать всё-таки. Спасать душу, язви тебя. А то всё пьём, пьём. Так недалеко и до белой горячки. А кто страну поднимать будет? Ну, ладно, пойду опохмелюсь, а завтра — за спасение души.