Гаражная история

Гаражная история.

Так же, как и вчера, к вечеру июльская жара спала. Зеныч сидел на перевёрнутом пустом ящике из-под пива, наслаждаясь лёгкой прохладой, залетающей через приоткрытую гаражную дверь, и грустил. Грустил в безнадёжной тоске и печали, потому что его в очередной раз киданули. И вовсе не рыночные кидалы, и не Раввиль, и не Бандэрас – эти мужики с понятием, они уважали Зеныча и в разрешении всех своих споров считали его авторитетом. А был случай прошлой зимой, Зеныча на «четвёрке» занесло в снежный сугроб, да так глубоко, что он сел на задний мост. Проходящие мимо, Бандэрас и Раввиль легко, на руках вынесли его вместе с машиной из сугроба на укатанную дорогу.
Зеныч поблагодарил коротко, но веско:
- Уважаю, мужики! – и выставил две бутылки любимого Бандэрасом «Жигулёвского» разлива местной пивоварни.
Бандэрас наотрез отказался от пива:
-Дя-дядь Коль! Не-не из-за пива ж ведь, из- за уважения!
Раввиль солидарно присоединился к Бандэрасу и заявил, что он уважает Зеныча, как никто другой. И не только в силу этого уважения, а также, чтобы не обидеть авторитетного человека, и руководствуясь высокими моральными принцыпами, он просто обязан с благодарностью взять «Жигулёвское», и за себя и за Бандэраса. Одну бутылку он заткнул за пояс, под свитер, а со второй ловко сдёрнул зубами пивную крышку и с размаху выпил, как показалось Зенычу, за один глоток. Зеныч вспомнил, что точно такой же фокус проделывал Женька Стрёмиков, его однокурсник по авиационному институту.
Бандэрас одной половинкой лица недовольно и уничижительно поморщился в сторону Раввиля, другой половинкой лица извинительно улыбнулся Зенычу. Такого трагикомичного лица Зеныч не видел больше никогда в жизни. И не сказал, но подумал: «Бандэраса жалко!».
Не без помощи рук Бандэрас вернул своему лицу обычное выражение, посмотрел на Раввиля и пробурчал:
-А-а моя Нинка – не моралистка! Дя-дядь Коль!
И ушёл с достоинством, вразвалочку, чисто выбрит на всякий случай слегка пьян, к своей Нинке.
А киданули Зеныча, между прочим, профессиональные кидалы, люди без понятия, но живущие по понятиям.
В Бомбее, когда он в тропическую жару, больной малярией, менял блоки дренажных клапанов на двигателях, а потом валялся на госпитальной койке, или когда в Тикси в сорокоградусный мороз, после замены воздушного стартёра, согревался в каптёрке с местными технарями техническим спиртом и горячим чаем, больше похожим на чифирь, он твёрдо знал, что 20-ти лет работы по ремонту аиационной техники будет достаточно для досрочного назначения пенсии по выслуге лет. Но не знал и не ведал он тогда, что в угоду противонародному режиму депутаты Государственной Думы примут закон «О трудовых пенсиях в Российской Федерации», согласно которому 20-летнего стажа работы по непосредственному обслуживанию судов гражданской авиации для назначения досрочной трудовой пенсии теперь стало недостаточно, необходимо также иметь страховой стаж в гражданской авиации не менее 25 лет, и даже не удосужились объяснить, чем отличаются деньги отчисляемые в пенсионный фонд с зарплаты дворника, проработавшего 5 лет в ЖКО от таких же денег дворника, проработавшего 5 лет в гражданской авиации. А у Зеныча страховой стаж был 28 лет, но 8 лет увы не в гражданской авиации.
Для себя бы такой закон приняли! И Зеныч не напрягаясь представил, как для того, чтобы получить немалую депутатскую пенсию, известные личности, после окончания депутатских полномочий, устраиваются на отработку 25-летнего страхового стажа в Госдумовские хозяйственные структуры сантехниками и слесарями, дворниками и уборщицами, бармэнами и официантками, завгарами и водителями, охранниками и курьерами, да мало ли кем.
«Депутатов жалко, - не сказал, но подумал Зеныч, - прости их господи, ведь не ведают, что творят».
Грустить в одиночку становилось не в моготу, а без бутылочки «Жигулёвского», разлива местной пивоварни, и скучно. Да и не имело смысла. Легко и бодренько, испытывая знакомое всем возбуждение , слегка пританцовывая и напевая : « Губит людей не пиво – губит людей вода!», Зеныч двинулся к задней стенке гаража.
Откинутая в правую сторону, крышка подвального люка удачно лягла на картонные коробки с каким–то ненужным хламом. Зеныч подпёр её для надёжности более чем метровой деревянной рейкой, привычно и бережно по прочным деревянным ступенькам, саморучно крепко сбитой лестницы, приставленной к задней стенке подвала, спустился вниз.
Ненавязчивая тишина и холодный полумрак подвала располагали к доверительному общению с пивом. По традиции Зеныч начинал утолять грусть ещё в подвале. Из ящика, стоящего на самом дне подвала, он выбирал самую холодную бутылочку «Жигулёвского», об этот же ящик натренированным ударом ладошки лихо сшибал крышку с бутылки и, прикрыв глаза от удовольствия, медленно, в растяжку, в два приёма выпивал, определяя качество пива по тому, как пивные пузырьки лопались на кончике языка, приятно его пощипывали, оставляя у него во рту вкус спелого хмеля.
Сегодня грусть была какая-то лёгкая и, пожалуй она уже прошла, превратившись в непонятный осадок, убедительно похожий на тяжёлую радость.
«Жалкие люди!-посочувствовал законопродавцам Зеныч, - сами того не ведая они подарили мне целых пять лет жизни, которые теперь в обязательном порядке придётся прожить, чтобы дождаться честно заработанной пенсии. А через пять лет, если повезёт, ещё пять лет жизни дадут, а там, того и глядишь, и до ста продлят». Зеныч, в сердцах, раздосадованно сплюнул: он не сбирался так долго жить. Устал, однако.
И впервые за последние неполные шесть лет нарушил подвальную традицию, правильно решив, что для утоления тяжёлой радости будет достаточно не двух, а одной бутылочки пива. Двумя пальцами, ловко и крепко, подцепил бутылочку запотевшего «Жигулёвского» и неспешно, стараясь подольше насладиться нежно обволакивающей подвальной прохладой, задорно, но фальшиво насвистывая «губит людей не пиво...», Зеныч поднимался вверх, и уже достиг третьей ступеньки, как его нос пощекотал неприятный и резкий запах неизвестного происхождения.
«Какая гадость!»- подумал Зеныч, и удивился, потому что вот уже второй месяц, как запахи он практически не воспринимал по причине лёгкого аллергического насморка, вызванного чрезмерным присутствием имбиря у него в киоске, да и на кухне у Кармэн тоже.
А приподнявшись ещё на одну ступеньку, Зеныч обнаружил и источник неблаговонного запаха. Прямо перед глазами, на его територии нагло стояли чужие ноги, обутые в добротные, лишь слегка стоптанные, летние ботинки палевого цвета, а очень бледно-голубые джинсы почти незаметно пузырились на коленных чашечках. Грязновато-бурое маслянистое пятно заметно выделялось на палевом цвете левого ботинка, но ещё больше была испачкана маслянистой жидкостью подошва правого ботинка.Вот они то и источали приятный для железнодорожников, но зловонный для Зеныча, аромат креозота, которым, как известно, пропитывают деревянные шпалы.
По 47,5 размеру ботинок Зеныч прикинул: «Верзила! Не меньше метра девяносто пяти. Залётный, с Ковровской электрички, не захотел светиться на городском железнодорожном вокзале, потому и выскочил на Химзаводской платформе, - и посочувствовал, - эк тебя угораздило в креозот вляпаться!»
Заныли зубы и те места, где когда-то были родные зубы. «Опять придётся идти на ремонт к доктору Александру Яковлевичу Эккельману,- тоскливо размышлял Зеныч,- Изобьют до полусмерти. Ключи от моей «ласточки» заберут и рванут на ней дальше, по своим воровским делам. Потом машину за ненадобностью разобьют и заметая следы сожгут. Да что же это такое творится? А на закупки имбиря на чём я завтра утром поеду?»
Зеныч начинал уже злиться: ясное дело, домой он сегодня попадёт уже не скоро. А дома его напрасно будет ждать нежная и удивительная Кармэн, которая сейчас суетится у газовой плиты за приготовлением песочного торта домашней выпечки и традиционного «адрак-чая». Это стало той последней каплей, которая переполнила его чашу гнева. И отнюдь уже не бакалейщик Зеныч, а рядовой Зеныч, бесстрашный мастер рукопашного боя, прилежный и любимый ученик знаменитого сержанта Носули (неоднократного чемпиона Вооружённых Сил по боевому самбо) расчётливо и точно просчитал, что произойдёт дальше:
Верзила - явно не один, сзади него наверняка стоит на подхвате его партнёр, да и снаружи гаража – ещё один, держит ситуацию под контролем. «Один против трёх» рядовой Зеныч умел делать на спор даже с завязанными глазами: резкий с ускорением удар бутылкой по коленной чашечке, как раз в то самое место, где пузырились бледноглубые джинсы у Верзилы, прыжок с верхней ступеньки лестницы из подвального люка и стремительный бросок в ноги второго, стоящего за Верзилой, обхват ног ниже колен и резкий рывок на себя с одновременным ударом правым плечом в низ живота, продолжая движение, кувырок через голову и далее, не сбавляя темпа, двумя шагами наружу из гаража.
Ничто уже не могло остановить Зеныча!
-Здорово, Комиссар! – прозвучал насмешливый голос в гаражной тишине, голос давно забытый, но ещё узнаваемый, хотя и с лёгкой хрипотцой, и чуть было не свалил Зеныча с лестницы. А ослабевшие пальцы правой руки, уже начавшей атакующее движение, разжались и не удержали запотевшую бутылку «Жигулёвского».
«Женька Стрёмиков! Везунчик, как и всегда. А ведь она должна была разбиться о твою коленную чашечку!» - Зеныч рассматривал светлоголубые джинсы и не мог вспомнить по левой или по правой коленке он собирался бить, и погрустнев, вдохнул успокаивающий аромат «Жигулёвского» пива разлива местной пивоварни из разбившейся о бетонный пол подвала бутылки, устойчиво заглушивший ненавистный запах креозота, вяло махнул левой рукой, опустил её вниз и, не глядя, наугад подцепил подвернувшиеся под руку две бутылки какого-то пива и наконец-то вылез из подвала.
Комиссаром Зеныча могли назвать ещё 26 человек, он надеялся и верил, что все ещё живы, кто начинал учиться в этой нетипичной группе второго факультета авиационного института, в которой он был комсоргом с первого по пятый курс. Уже на втором курсе группа в полном составе во главе с комиссаром была вызвана на совместное заседание кафедры Иностранного языка и кафедры Теоритической механики, для того и собранное, чтобы наставить группу на путь истинный. И пошло-поехало... Деканат терпел вольнолюбивцев долго, наконец на пятом курсе группу расформировали, а комиссара исключили из комсомола, обозвали «чёрным идеологом» и по ходотайству комитета комсомола отчислили из института. Разбросанная и распределённая по другим, расформированная группа неформально продолжала существовать и сражалась за своего комиссара как могла. В конечном итоге решение об исключении из комсомола было отменено и заменено строгим выговором, но к тому времени он уже проходил службу в рядах Советской Армии, где вскоре стал комсоргом роты.
Они стояли в крепком рукопожатии, Женька был по-прежнему на полголовы выше, и по-прежнему похож на Алена Делона ( популярного французского киноактёра времён их молодости), но теперь уже на повзрослевшего и слегка погрузневшего Алена Делона, улыбался и щурился не успевшими выцвести голубыми глазами, и в который уже раз убеждался в правоте слов Анжелы Смирновой, единственной девушки в их группе, которая на втором курсе заявила: «У нашего Комиссара, когда он не улыбается, глаза как у святого с православных икон». Заявила и вышла замуж за Женьку Стрёмикова.
Зеныч и Женька Стрёмиков шли по жизни если и не вместе, то рядом. Помимо пяти лет совместной учёбы в институте они и отработали совместно 20 лет инженерами в ЭРО (эксплуатационно-ремонтном отделе) аиационного моторостроительного завода. Их дороги разошлись после распада Великой страны и совершенно неожидано перехлестнулись в гараже Химзаводского кооператива.
Руки друга, доброй улыбки и приятной тяжести в левой руке вполне хватило Зенычу, чтобы после эмоционального спада вернуть душевное спокойствие и поверить в объективную реальность происходящего:
- Рад видеть, - и протянул бутылочку пива, как оказалось «Жигулёвского», разлива местной пивоварни.
- О себе и о семье можешь не рассказывать,- предупредил Женька, - всё знаю, и даже больше, что и ты сам о себе не знаешь.
- Успел посидеть на лавочке с бабушками, -улыбнулся Зеныч,- как и где можно найти меня в это время, надеюсь, тоже они подсказали? Слушай, Женька, а ты случайно не знаешь, где сейчас моя Кармэн? Что-то я никак дозвониться не могу.
- Ушла к какой-то Зойке на пару часов,- улыбнулся в свою очередь и Женька.
Кармэн уже давно убеждала Зеныча сжечь эту лавочку у подъезда, потому что целыми днями сидящие на ней бабушки, через раскрытую форточку на кухне, были в курсе всех её личных дел. А по вечерам и до поздней ночи, а то и до раннего утра на этой лавочке засиживалась самая хулиганистая и шумная молодёжь Добросельского квартала, до того шумная, что даже через закрытую форточку на кухне Кармэн была в курсе их личных дел.
Зеныч уже прикидывал, что, пожалуй, в супермаркет заходить не придётся, минеральную воду, пиво, можевеловую водку собственного приготовления, несколько банок консерв он прихватит из гаража, а так, дома в холодильнике всё есть. Чтобы определиться в количестве бутылок водки, он обратился к Женьке:
- Каким временем располагаешь?
Точного ответа на этот вопрос тот не знал, а вместо ответа попросил мобильник. Считывая номер с клочка бумажки и нажимая на цифровые клавиши, сказал:
- Извини, Комиссар, на моём - ноль на счёте, - и уточнил в телефон:
- Так значит, встречаемся через два часа. На автобусной остановке «Химзаводская».
И пока Женька извинительно, но живописно объяснялся в своих проблемах, Зеныч поставил картонные коробки с лапшой «Биг ланч» одна на другую, привычно расстелил газетку, придвинул два пустых, перевёрнутых ящика из-под пива, а на газетке разложил, запасливо припасённые для такого случая, воблу и несколько штук вяленных лещей. Новомодных заедок к пиву он не любил.
Как оказалось, на волне перемен Женька стал Испанским агентом, но не в том смысле, что продавал авиационные секреты Родины испанским спецслужбам, а в том смысле, что продвигал в Испании интересы баскетбольных, гандбольных и волейбольных команд Подмосковья, за одну из которых «Русские бобры» с успехом играл его сын Александр.
Жить в гостинице и пить водку с тренером «бобров» Женька устал по причине отсутствия у него и спортивной злости, и спортивной закваски. К тому же он знал, что в понедельник ему настоятельно потребуется иметь свежую голову, чтобы обговорить и устранить некоторые спорные моменты в почти уже готовом контракте перехода Стрёмикова-младшего в Мадридский «Реал». И когда улыбнулась удача в виде подвернувшегося туристического автобуса по «Золотому кольцу», он не раздумывал, быстренько собрал дорожную сумку и на выходные дни сбежал из гостиницы.
На второй день путешествия они приехали в старинный русский город – общепризнанную столицу «Золотого кольца». Сфотографировав своих попутчиков на фоне Золотых ворот и возвратив им фотоаппарат, Женька непроизвольно задумчиво произнёс:
- А где-то здесь должен быть ресторан «У Золотых ворот», в нём ещё Кармэн, жена Комиссара, работала.
И с удивлением подумал: «Так ведь Комиссар должно быть и сейчас здесь живёт!».
Как и всегда, Женька действовал решительно: мило улыбнулся девушке-экскурсоводу, что-то прошетал ей на ушко, записал номер её мобильника, а выходя из автобуса презентовал водителю сувенирную бутылочку текилы, и без тени даже малейшего сомнения, двинулся на поиски Комиссара, уверенный, что после осмотра храмов и монастырей древнего Суздаля, Церкви Покрова на Нерли, Палат Андрея Боголюбского, они вернутся, девушка за исполнением обещанного желания, водитель за второй бутылочкой текилы, и заберут его в том месте, которое он укажет, позвонив по мобильнику.
Киоска «Горсправка» поблизости у Золотых ворот не было, но зато дежурила патрульная машина ДПС. Женьке хватило пяти минут, бутылочки текилы и пачки любимых всеми милиционерами сигарет «Кент №8», чтобы узнать адрес Комиссара. Молодые ребята внимательно проверили у Женьки все его документы, связались по рации и «пробили» его по компьютеру, а заодно «пробили» и адрес Комиссара.
От предложенных услуг доставить его по известному адресу, многоопытный Женька вежливо отказался.
Вот так и получилось, что они сидели на перевёрнутых пивных ящиках, чистили воблу и лещей, с удовольствием пили пиво, о прошлом не вспоминали, говорили о настоящем, о друзьях, о работе, немножко о политике и немножко о женщинах. Женька пожаловался, что Анжела Смирнова слишком много по ночам стала пить и курить, похвалил «Жигулёвское», разлива местной пивоварни и пожурил Зеныча:
- А ты, Комиссар, совсем не изменился: политический режим в стране поменялся, а ты по-прежнему в опозиции, теперь уже новой власти!
- Меняться мне? – хмыкнул Зеныч, - а они такими же и останутся?
И добавил словами своего учителя русской словесности младшего сержанта Носули:
- Мне это претит, Женя. А намёк насчёт «Жигулёвского» понял, - Зеныч нырнул в подвал и с самого дна достал ящик холодного и запотевшего.
Женька Стрёмиков, воспользовавшись подвальным отсутствием Зеныча, успел уже надышаться свежим воздухом и, удовлетворённый осмотром наружной задней стенки гаража, появился в дверном проёме.
А трудяга Зеныч открыл две бутылочки «Жигулёвского» подвальной холодноты и выставил на Биг-Ланчевые коробки, застеленные газеткой. Однако вместо приглашения продолжить застолье, не скрывая отвращения поморщился:
-От тебя дурно пахнет! Опять вступил?
Женька воспринял это как обвинение в меркантильности ( в своё время в силу тогдашних нравов, чтобы поехать в загранкомандировку в одну из Африканских стран, он вступи в партию) и отрицательно замотал головой:
- Обижаешь, Комиссар, в «Единую Россию» я не вступал!
- У тебя всё не слава богу: не в партию, так в дерьмо вступил!
Женька посмотрел на свои ботинки, модного палевого цвета, испачканные золотистыми маслянными разводами, источавшими в общем-то не такой уж и плохой запах креозота и облегчённо рассмеялся:
- Второй раз за сегодняшний день оступился в одну и ту же лужу, у задней стенки твоего гаража, между прочим.
По личному опыту Зеныч знал, да и Женька был того же мнения, что с воблой можно выпить пива в неограниченном количестве. И казалось бы, судьба подарила им шанс узнать предел своих возможностей – у Зеныча в гараже всегда были в достатке и пиво и вобла. Однако, видно, не судьба.
- Полный беспредел! – сокрушённо покачал головой Зеныч.
- Ты о чём, Комиссар?
- Да о том, что время уже на исходе, скоро автобус увезёт тебя к «Русским бобрам», а ты ещё не исповедался, как ты дошёл до такой жизни, что стал испанским агентом.
Женька отщипнул от очищенной воблы боковушку с рёбрышками, «с дымком» открыл очередную бутылочку «Жигулёвского», отпил добрую половину и утвердительно сказал:
-В Испании вино хорошее, а пиво – дрянь!
Посмаковал рёбрышки, запил пивком и иронично добавил:
- А в Испании меня, между прочим, называют русским агентом. Ну слушай, эта история приключилась в старые добрые Советские времена и получила официальное название «Имбирная лихорадка-2».
В тот год я всё лето пробыл в командировке на Дальнем Востоке, где выполнял доработки на двигателях АИ-20 в известном тебе авиационном полку и очень сильно поиздержался, да так, что когда закончилась командировка, то возвращаться пришлось на попутном самолёте АН-12, на том самом, на двигателях которого накануне я заменил все четыре маслонасоса системы ИКМ. На этот раз не зайцем. По распоряжению замкомандира полка по ИАС меня включили в полётный лист. Летели долго, с несколькими посадками и дозаправками в промежуточных аэропортах, но не скучно. Пили технический спирт, слитый из противообледенительной системы, закусывали тушёнкой из аварийного запаса, играли в карты: сначала в преферанс, потом в секу. С непривычки я быстро устал, и когда пролетали над Уралом от компании отвалил и заснул. Приземлились в конечном пункте прибытия на войсковом аэродроме в сорока киллометрах от Москвы. Расставались добрыми друзьями, а на прощание бортинженер экипажа наполнил техническим спиртом мою карманную плоскую поллитровую фляжечку доверху, под самую закрывашку.
Отметка об убытии из командировки с открытой датой и отсутствие авиационного билета с датой убытия позволяли мне задержаться в Москве на пару-тройку дней и побыть с сыном Сашкой, который тогда играл свой первый сезон за команду «Русские бобры». Час езды на электричке до Казанского вокзала, полчаса на метро с двумя пересадками, пять минут быстрой ходьбы и уже на подходе меня встретил Сашка, провёл чёрным ходом и усадил на гостевые места боковой трибуны. Игру я не понимал, а Сашка был в запасе и я бессовестно проспал всю первую половину встречи. Разбудил меня, нечаянно зацепив за коленку, какой-то мужик, которого в перерыве привёл тренер «Русских бобров» и усадил рядом со мной.Я был закоренелым болельщиком по всем видам спорта, болеть любил и умел. Появление Сашки на площадке я отметил первым глотком из карманной фляжечки. Когда обижали Сашку я ругался и кричал, а а каждый гол забитый им, или с его передачи я отмечал очередным глотком. Мой новый сосед игру не смотрел, он вовсю пялился на меня, хотя, пожалуй, ещё больше на мою фляжечку из нержавейки.
« Видать с большого бодуна, похмелить надо бедолагу», - по доброте душевной решил я и налил в пластиковый стакан 100 грамм из заветной фляжечки. Сосед не отказался, выдохнул и выпил умело, за один глоток, как гвоздь вогнал. Утёрся тыльной стороной ладони, занюхал протянутой горбушкой чёрного Бородинского хлеба, экономно спрятал её в боковой карман пиджака, пригладил рукой, смачно передёрнулся и крякнл, видать от удовольствия. Последнее припятствие было устранено и без тени сомнения сосед, широко-широко улыбаясь, ткнул меня кулаком в правое плечо:
- Доработчик!
Этого пижона я тоже узнал, ещё когда, неуклюже усаживаясь по-соседству, он отдавил мне ногу. Мне довелось с ним дважды встречаться в Экваториальной стране во время моей первой Африканской командировки.
Пижон полез было обниматься, но не успел, потому что тренер «бобров» решил, что назревает драка, обхватил меня сзади борцовским захватоми и потащил прочь. На что пижон заорал на него:
- Отпусти моего друга Доработчика! Он хороший!
Тренер «бобров», уяснив суть дела, соореентировался моментально:
- Мужики, с вас причитается. Такую встречу грех не отметить!
Отмечать начали с моей фляжечки в раздевалке, продолжили в ресторане, а закончили на спортивной базе у «бобров». За прошедшие 25 лет мой экваториальный друг сделал в Европе хорошую каръеру. Начав игроком футбольной команды второго дивизиона в Испании, он к моменту нашей встречи стал владельцем преуспевающей конторы, занимающейся поисками молодых талантливых игроков в футбольных командах Африканского континента, помогал им в заключении контрактов с Европейскими клубами. А с недавних пор интересы конторы распространились на баскетбол, воллейбол и гандбол. Своего агента в России контора ещё не имела и на просмотр игр с участием интересующих их игроков прибыл сам глава конторы, сносно владеющий русским языком. Узнав, что мой каръерный рост остановился на уровне доработчика, он предложил работать у него в конторе агентом по России и странам СНГ. Предложенная зарплата меня устроила, к тому же я получил хорошую практику разговорного испанского языка ещё в Экваториальной стране, краткий курс изучения юридических наук мой друг обещал оплатить за счёт конторы. Вот так я и стал Испанским агентом. А далее Женька рассказал подлинную историю о событиях двадцатилетней давности, произошедшую в Экваториальной стране, основанную в основном на воспоминаниях его африканского друга.
Заключительную фразу Зеныч уже не расслышал, Женькины слова заглушил сердитый рёв авиационного двигателя.
Женька вопросительно посмотрел на Зеныча и заметил:
- Африканские слоны во время брачного сезона трубят несколько по-глуше.
- Индийские слоны – тоже по-мягче и по-нежнее, - с видом знатока понимающе кивнул Зеныч.
Друзья, оттолкнувшись от пивных ящиков, разом встали, вышли из гаража и разочарованно хмыкнули: они не увидели сверхзвукового гоночного автомобиля с авиационным двигателем от самолёта МИГ-29, о котором второй день подряд говорили в новостях на радио «Шансон». Это стонала и ревела Лёвкина «копейка» («Жигули первой модели, ещё итальянской сборки) с прогоревшими «штанами», резонатором и глушителем. Сизовато-голубой дым, а временами почему-то чёрный, с рёвом вырывался из всех щелей, дыр и отверстий, покрывая плотным облаком «копейку» и сидящего внутри Лёвку.
-Если из выхлопного патрубка вертолётного двигателя валит сизый дым – это верный признак повышенного расхода масла, - поставил диагноз Женька.
- А если валит чёрный дым – это признак неполноты сгорания топлива,- уточнил Зеныч.
- По месту крепления «штанов» к двигателю оборваны две шпильки.
- А «штаны», резонатор и глушитель стянуты не стяжными хомутами, а контровочной проволокой 0,8 , - продолжали диагностику инженеры по эксплуатации и ремонту авиационных двигателей.
Зеныч повёл носом, улавливая подозрительный запах, исходящий от сизоватого облака, и отправился на поиски креозотовой лужи. Искал не долго. Удовлетворившись осмотром задней стенки гаража, попутно никакой креозотовой лужи не обнаружив, да ещё наслаждаясь наступившей тишиной, так как Лёвка закончил газовку и заглушил двигатель, Зеныч с хорошим настроением, вполголоса напевая «Губит людей не пиво, губит людей вода.....» и слегка пританцовывая, возвращался к пивному застолью.
- И ты, Комиссар, в креозотовую лужу вляпался? – прозвучал знакомый голос с лёгкой хрипотцой.
Зеныч стойко перенёс неожиданность, осмотрел походные армейские ботинки и сообразил моментально:
-Не в лужу, а в креозотовую травку. Этот «бомбила» Лёвка такой газон из разнотравья испортил!
Лёвка Пенкин был «бомбилой», так профессианальные таксисты прозывали частных извозчиков без лицензий, однако разукрасивших свои авто под такси.
Лёвка «бомбил» исключительно по утрам, а в остальное время суток он пел. Пел по праздникам и по будням, пел в народном хоре и в церковном, пел на репетициях и на гастролях, пел на свадьбах и на похоронах. Кроме того, что пел, он ещё и пил. Там же, где и пел. Пил по праздникам и по будням, пил в народном хоре и в церковном, пил на репетициях и на гастролях, пил на свадьбах и на похоронах, дома и в гараже, в виду хорошей погоды и в виду плохой, с друзьями и в одиночку, с удовольствием и без удовольствия.
Из-под закрытого капота «копейки» торчал чей-то зад, одетый в бесформенные камуфляжные штаны, испачканые маслянистой жидкостью с резким характерным запахом, обладатель которого, здорово пришибленный капотом, но не настолько, чтобы не предпринимать отчаянные попытки выкарабкаться из западни, устал, что и было заметно по по вялому шевелению щуплого зада и конвульсивному подрыгиванию ног, с которых успела уже соскочить одна туфля и валялась у переднего колеса, испачканная креозотом.
Капот заклинило крепко и Зенычу пришлось позвать на помощь Женьку Стрёмикова. Но даже вдвоём они, не без труда и не без природной российской смекалки, извлекли пострадавшего из западни.
Небольшого росточка, со слегка помятым лицом, но отнюдь не от удара капотом, взъершенный, с очумелыми глазами, Лёвка напоминал рыжего кота, которого этой весной Зеныч спас от растерзания стаей полуодичавших бездомных собак. Интелегент во втором поколении, Лёвка воспитывался в приличной семье и в отличие от кота поблагодарил спасителей словами:
Спасибо, мужики! Век не забуду!
-Лёвка, а ты зачем маслосистему двигателя креозотом заправляешь? – полюбопытствовал Зеныч.
- А я её не заправляю а, наоборот, промываю. На железной дороге все промывают креозотом маслосистему двигателя, перед тем, как залить свежее масло. Лучшего средства для промывки и не надо.
И, заглушая запах креозота, таким водочным перегаром дыхнул, что Зеныч вживую увидел источник этого перегара – водку «Лось» разлива местного ликёро-водочного завода, и хмуро посоветовал:
- Ты бы лучше себе желудок креозотом промывал, или рот полоскал. А то, ишь, повадился выливать эту гадость на травку за моим гаражом.
Друзья ушли к себе в гараж, а Лёвка в глубоком непонимании и задумчивости растерянно пробормотал:
- А на железной дороге никто креозотом желудок не промывает!
Затем с опаской покосился на капот, отчаянно нырнул в подкапотное пространство, и на этот раз успешно, сразу же нашёл её – более чем наполовину опустошённую бутылку водки «Лось». Изящно наклонив «Лося», Лёвка выпил водку ровно за 5 медленных глотков.
«Отбомбившись» по укороченной программе, Лёвка с недавних пор каждый божий день с позднего утра и до полудня рихтовал, шпаклевал, шкурил и выглаживал передний и задний бамперы своей «копейки», а после плотного обеда с обязательной бутылочкой «Лося», грунтовал и красил. Так получилось, что уже несколько дней кряду, просыпаясь ранним утром, Лёвка при техническом осмотре обнаруживал на переднем и заднем бамперах своей «копейки» свежие царапины, забоины и вмятины, как он предпологал, от многочисленных ударов монтировкой. Отловить и наказать злоумышленика ему пока не удавалось. По причине незлобного характера врагов у него не было, и на таксистов он не грешил: те машину никогда не трогали, те по морде били.
«Тайное всегда становится явным,- утешал он себя, - в крайнем случае завтра у Зеныча спрошу».
А когда собачка (предположительно сука) лабрадорской породы с заливистым лаем резво и решительно протащила на коротком поводке свою даму, торопясь на Ковровскую электричку, стало ясно: пора! Пора ставить «копейку» на заслуженный отдых.
Лёвкина «копейка», прочихавшись и прокашлявшись, надтужно взревела и, выписывая кренделя, рывками двинулась по направлению к не настежь раскрытым воротам гаража. Подкравшись на расстояние двадцати вытянутых рук, она остановилась в нерешительности и сделав как ей показалось правильный выбор, с двойной пробуксовкой рванула и накатила левым загибом бампера в ребро правой двери ворот гаража. Попятившись и откатившись на привычные двадцать рук, «копейка» развернулась задом и всем своим видом показывая, что собирается