Бог кукурузы (1/2)

 

Кукуруза – злаковая культура,

дикий предок которой не известен.

 

  

    Кауитлок понял, что Поле близко, еще до того как пленников избавили от повязок на глазах. Ему подсказал запах нагретой солнцем свежевспаханной земли, принесенный порывом ветра, пробившимся сквозь маслянисто-тяжелую пелену аромата умащений цурумекских жрецов.

Значит, конец скорбного пути, для ста одного захваченного, уже близок. Буштеки — народ Кауитлока почитали Бога кукурузы — Пасачинтека также как и цурумеки и потому он знал, что ждет пленников дальше. Сотня останется в Поле навсегда. Их кровь — Влага Жизни, она предназначена почве. Без нее земля не даст нового урожая. И только один пленник станет избранником — живым образом Бога кукурузы.

В начале времен, богиня Юнанки работала в поле. День был жаркий, она обильно вспотела и очень устала. Тогда небожительница решила создать себе помощников и, из комочков земли, на которую пролился ее пот, вылепила первую человеческую пару Югучильнека и Марапанки.

Новоявленные люди очень хотели есть, но оказалось, что ничего из пищи богов им не подходит. Голод терзал Югучильнека и Марапанки все сильнее и плакали они все громче и громче, так что разбудили супруга богини — Владыку неба Итцу.

Тот повелел их сыну, солнечному богу — земледельцу Уанка Пакану в течение трех дней рыхлить колом камни, пока те не превратятся в мягкую почву. А когда это было исполнено, пролил на пашню сто капель, текущей в его жилах Влаги Жизни. На следующее утро из земли родился Пасачинтек — Бог кукурузы, чья плоть предназначалась в пищу людям.

Однако, коварный Ворон Кутху похитил из под носа у Пакана несколько капель, предназначенной земле, крови Итцу, и срок жизни Пасачинтека получился кратким. Проводя на земле всего несколько месяцев, бог уходил в, находившуюся на западе бездонную темную пропасть Шаммаль — мир мертвых, которым правил Кутху.

Поэтому потомкам Югучильнека и Марапанки приходилось каждый новый год его возрождать. Для чего в день, наступающий после самой длинной ночи, на Поле — святилище Пасачинтека, приносилось в жертву по одному человеку за каждую каплю крови Итцу. Ведь в жилах тех, кто вкушал плоть Пасачинтека, текла Влага жизни его отца.

Сиплое дыхание пленников сплеталось с, сопровождавшимися игрой на флейтах, тягучими песнопениями жрецов. А шарканье, переставляемых вслепую, босых ног с твердой и мерной, в такт барабанному бою, поступью обутых в сандалии надсмотрщиков. Тех было около двадцати. Устеречь, изнуренных трехдневным маршем в горах, прикрепленных за шеи к общей веревке людей, со стянутыми за спиной руками и повязками на глазах, дело не хитрое.

Бежать сейчас уже было бессмысленно. На два дня пути земля цурумеков. Дорогами мимо солдат и царских гонцов не пробраться, а местность вокруг совершенно не знакома пленникам, которых вели вслепую. Из владений цурумеков не возвращаются. Слишком сильны их боги, обильно напоенные жертвенной кровью.

Пение и музыка смолкли и, привыкший повелевать, зычный голос скомандовал остановку. По исполинской многоножке из связанных людей прокатилась волна, и вереница застыла на месте.

Конвоиры принялись отвязывать пленников по-одному и, усадив на землю, освобождать от пут. Кауитлок почувствовал, как обсидиановое лезвие перерезает одно за другим волокна веревки на его запястьях. Он с наслаждением растер онемевшие руки, восстанавливая кровоток и чувствуя, как их жалят невидимые пчелы.

Пленник стянул с глаз повязку, ненароком задев оставленную поцелуем цурумекской дубинки шишку на затылке, и скривившись от боли, осмотрелся.

Поле квадратной формы располагалось в четырех десятках шагов севернее того места, где оставили пленников. Его огораживала по периметру каменная стена, сложенная насухую. Стороны достигали примерно пятьдесят шагов длины, трех локтей высоты и в середине имели проходы.

Еще дальше, окруженная дюжиной, установленных через равные промежутки стел, находилась, облицованная гранитными блоками, ступенчатая пирамида, сориентированная по странам света. Она имела двенадцать ярусов и возвышалась, по меньшей мере, на десять человеческих ростов. В середине каждой из граней проходила лестница. На вершине располагались алтарь и жреческая ложа. Солнце в зените оказывалось строго над ней.

Святилище Пасачинтека окружало двойное кольцо оцепления, отделявшее комплекс от толпы цурумеков.

Перед пленниками поставили бадьи с водой. Те бросились к ним с поспешностью обезьян. Последний раз их поили больше суток назад. Люди изнемогали. Кауитлок, всю дорогу сосавший, что бы выделялась слюна, тайком подобранный камушек, также не пил, но страдал от жажды меньше других пленных.

— Не пейте много, — предупреждал он окружающих, ткнув ближайшего из них в бок. Тот уставился на воина с негодованием. — Тяжело сражаться, — добавил Кауитлок, но пленный лишь отмахнулся, словно от назойливой мухи, и продолжил жадно хлебать. «Не может ограничить себя, не может терпеть, значит не воин. Умрет. Обречен» — подумал Кауитлок.

Сам он зачерпнул пригоршню воды и сделал несколько небольших медленных глотков. Набрал еще, одной половиной прополоскал рот и сплюнул, другой смочил лицо и шею. Это освежило, стало легче.

Затем жрецы раздали пленникам пищу — старые зачерствевшие кукурузные лепешки, на которых пеплом был изображен человеческий череп. Изголодавшиеся люди набросились на них с не меньшим рвением, чем на питье. Кауитлок напротив, положив кусочек в рот, долго держал, размачивая в слюне.

После им принесли, считавшееся «кровью Пасачинтека», священный напиток чипекку: крепкое кукурузное пиво, настоянное на растертых в кашицу листьях коки.

Кауитлок оставил напрасные попытки предупреждать о том, что прилив бодрости от чипекки длится около получаса, затем приходит усталость и наваливается сонливость. На Поле же их поведут в полдень, до которого, судя по положению солнца не менее часа. Свою чашку он оставил на потом.

Объевшиеся и опившиеся пленники, тяжело развалившись, полулежали, морщась от тяжести в набитом брюхе. Все они были мертвы, но еще не осознавали этого. Плотно есть следует накануне битвы, сражаться на полный желудок нельзя. Бог войны — Рыщущий в ночи Койот Кананавукту, движимый неутолимым голодом, тощ и проворен, ему не по душе сытые увальни. Однако, среди пленников, только Кауитлок, не раз побывавший в походах, знал об этом.

Из его отряда никого не было. Видимо, пали в бою с цурумеками, или же ушли, сочтя оглушенного соратника погибшим. Кауитлок обвел товарищей по несчастью цепким изучающим взглядом, выискивая возможного союзника. Разбившись по землячествам они, негромко болтали, мололи всякий вздор. Здесь были люди из болотной Чипельке, горной Трабашу и равнинной Кунучта. Все земледельцы и рыболовы, среди них ни одного с ритуальными шрамами охотника или следами ношения воинских украшений. Никто из них не годился.

Взор Кауитлока уперся в сидевшего наособицу паренька с резкими чертами и непропорционально крупным, напоминавшим клюв какаду носом. Воин понял, что перед ним уроженец дикого севера, на свою беду, оказавшийся в окрестностях земли цурумеков.

Кауитлок приподнялся и, стараясь не привлекать внимания охранников, уселся рядом с ним.

— Ты, говоришь на шакку, бачинья или гуду? — негромко, но тщательно, проговаривая слова, произнес воин.

Парень непонимающе посмотрел на него и ответил что-то на незнакомом Кауитлоку наречии. Это осложняло дело. Некоторое время тот раздумывал, а потом, показав на себя произнес:

— Кау, — и ткнул пальцем в юношу. Тот мгновение соображал и, похлопав по себе ответил:

— К*Тоше.

Удовлетворенно улыбнувшись, Кауитлок указал головой на Поле. Затем притронулся к спине К*Тоше и сказал: «Кау», потом к своей и, произнеся его имя, и снова кивнул в сторону святилища Пасачинтека. Воин продемонстрировал северянину сложенные перед грудью ладони и развернул их наружу: «спина к спине».

— Хутун! — в полголоса, но торжественно произнес северянин и протянул ему согнутую крюком кисть.

— Хутун! — откликнулся Кауитлок, повторив его жест, и они сцепили пальцы в замок. Союз был заключен.

Старший жрец цурумеков с блестящими, черными и острыми, как обсидиановое лезвие, глазами, был облачен в, пестревшее лентами, расшитое россыпью бусин и раковин, пышное одеяние. Его причудливый головной убор украшали большие яркие перья и отлитые из золота початки спелой кукурузы. На груди служителя висела пейтраль, составленная из десятков пластинок нефрита. Он подходил к каждому пленнику и, возложив ладони тому на плечи то ли благословлял, то ли проклинал, произнося одно только слово: «зерно». После чего следовавший за ним помощник вручал тому початок с красными зернами, символизировавший капли крови Итцу.

Внезапно, выяснилось, что один из пленников умер. Среди цурумеков возникло замешательство. Жрецы и старшины конвоиров, отойдя в сторону, принялись что-то бурно обсуждать, порой срываясь на крик, яростно хлопая себя в грудь и возбужденно размахивая руками.

Наконец, один из надсмотрщиков — коренастый молодой воин, приблизился к спорящим и, что-то произнес. Перебранка утихла. Воин отложил оружие, разделся и снял обувь, оставшись в одной набедренной повязке. Старший жрец о чем-то спросил его и получив утвердительный кивок, причастил того плотью и кровью Пасачинтека, нарек «зерном» и вручил красный початок. Численность жертв была восстановлена.

«Доброволец. Опасен.» — заключил внимательно следивший за этим Кауитлок.

Воин оказался прав в своих прикидках. В полдень, когда, солнце зависло над пирамидой, с ее вершины донеслось пение раковины — сигнал к началу ритуала.

Кауитлок осушил, оставленную до времени, чашку с чипеккой, опасаться, сонливости через полчаса больше не приходилось. К этому моменту он, скорее всего, уже уснет другим, вечным, сном. Ну, а если ему суждено стать вместилищем Бога кукурузы, то беспокоиться о такой мелочи не стоило тем более.

Кауитлок развязал набедренную повязку и разорвал полотнище на две полосы. Одну снова обернул вокруг чресел, второй обмотал ей левое предплечье, сунув выданный ему початок между слоями ткани. Конечно, защита получилась так себе, но она могла хотя бы смягчить удар.

Держась рядом с К*Тоше, под угрозой наставленных цурумекскими стражниками копий, он проследовал с остальными «зернами» к южному входу на Поле. Поставив ногу на землю, Кауитлок обнаружил, что она мягкая и воздушная, словно многократно просеянная мука.

Вслед за жертвами, с Запада — стороны Преисподней, в святилище вошла дюжина в черных стеганых доспехах и того же цвета деревянных шлемах в виде головы ворона с раскрытым клювом. В руках они держали роскошные изогнутые макуитли с лезвиями на выпуклом и вогнутом краях, а также плоские круглые щиты с полотняными привесями. Эти воины символизировали Ворона Кутху — бога, который, спасаясь от гнева Итцу, укрылся в Шаммаль, и сделался там Повелителем мертвых. А, благодаря проглоченной Влаге Жизни Владыки неба, обрел способность возвращаться в мир живых за душами непогребенных, принося с собой ночь и зиму.

Их соперники — дюжина в таких же, но белого цвета, доспехах, олицетворяли Пакана. Их шлемы имели форму бизоньих голов, а вместо макуитлей, оружием служили короткие копья. Воины явились с Востока — стороны, где рождалось светило.

После того как все участники оказались на месте, цурумеки перекрыли выходы из святилища.

По сигналу жрецов, команды должны были состязаться в убийстве пленников, до тех пор, пока в живых не останется только один, который считался избранником Пасачинтека.

Среди загнанных на Поле «зерен» царило нервозное оживление, они опасливо и бестолково жались к ограждению. Некоторые пытались выбраться, но тут же, увесистыми пинками и ударами дубинок, цурумеки водворяли нарушителей обратно.

Кауитлок поднял горсть земли и тщательно растер ее во вспотевших ладонях.

С вершины пирамиды снова донеслось протяжное пение раковины. Ей вторили восторженные крики толпы цурумекских зрителей. Черные и белые бросились в противоположных направлениях. Они мчались цепочкой по периметру Поля, отгоняя «зерна» к центру.

Раздались первые вопли самых неповоротливых. Сев начался.