АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ДАЙДЖЕСТ

Plusha и Альбертыч представляют вам своё видение рубрики:

АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ДАЙДЖЕСТ

Небольшая уютная студия, разделённая прозрачной перегородкой, на переднем плане овальный стол с двумя придвинутыми креслами, микрофонами и графином с янтарной жидкостью, наверное, с чаем. Около стола торшер на высокой ножке с зелёным абажуром.
Вдоль одной из стен возвышаются офисные шкафы с открытыми полками. На полках, маркированных разноцветными стикерами с надписями фломастерами, расставлены папки с бумагами. Некоторые папки новые и тонкие, другие так распухли от содержимого, что перевязаны шпагатом, бечёвками, лианами, металлическими тросиками, бельевыми резинками и прочими подручными материалами. Камера берёт более крупный план и можно прочитать надписи на стикерах: «Лето прошло», «Осень», «Нещасная любоффь», «За Питер — автоматом», «Кладбищенское», «Буйные», «Ежи, мопсы, котики, ст. 245 УК РФ», «Зефир, пастилки, мармелад» и другие. Папки на одной из полок подпирают словари различного назначения и детский череп с пластиковой змеёй в пустых глазницах.
На полу, у медно-алюминиевых конвекторов отопления, выкрашенных белой термостойкой эмалью Extra Floop Therm (это только птички бескорыстно поют, понимать надо) стоит большая картонная коробка, покрытая бурыми и коричневыми пятнами, с надписью «В расход», наполненная доверху листами бумаги формата А4. На валяющемся рядом с коробкой мятом листе с трудом различимо название: «..УЗЫКА МОЕЙ МОЛОДОСТИ. Часть 94».
На стене напротив размещена большая пробковая офисная доска объявлений, напоминающая стенд «Их разыскивает милиция». Оттуда в мертвенно-зелёном свете торшера смотрят лица, как будто сошедшие с полотен Иеронима Босха или Кена Карри. В центральную фотографию коллажа, с неразборчивыми буквами под ней: то ли Нюша, то ли Катюша, вбит ржавый железнодорожный костыль, на котором висит связка чеснока и небольшое деревянное распятие. Несмотря на амулеты, фотография мироточит кипящей серой.
Ряд снимков обрамляет тёмная каёмка, некоторые перечёркнуты крест-на крест красным фломастером.
Большое окно, выходящее на белую ночь, плотно затянуто драпировками из суконного гаруса, богато расшитым павлинами и крылатыми конями, нанизанными на златопёрые эмблемы Альтерлита.

Неподалёку за журнальным столиком среди разбросанных вокруг журналов Hustler, Russian Traveler, Моделист-конструктор и Rorschach-Flecken für Grundschüler, на раскладном стуле с ножницами в руках сидит мужчина, лица которого не видно, но спина выдаёт в нём санкт-петербургскую интеллигентность, начитанность, благонравие и мягкосердечность.

— Вячеслав Юрьевич! — из динамиков раздался приятный мужской лирико-драматический баритон, — оставьте на время свою иллюстративную деятельность и идите к нам. Наша гостья только что отзвонилась от метро, через пять минут будет.

Прошло полтора часа.

— И где же она? — расположившийся за дорогим, рубленным в лапу с присеком столом из африканского розового дерева бубинги хорошо одетый в бандану с уже известным нам логотипом, корпулентный мужчина средних лет с отеческой укоризной смотрел на стоящую перед ним симпатичную миниатюрную помощницу с глазами Бемби, нечаянно раздавившего копытцем детёныша олингито. — Я же просил встретить Татьяну Ивановну у метро.
— Я думала... я думала, сама дойдёт... — по милым ланитам секретаря покатились первые крупные слёзы страха и отчаяния, — тут всего четыреста метров по прямой, никуда не сворачивая, она же в Индию одна ездит и возвращается же как-то всегда...
— Думала она, — руководитель зло затушил только начатую кубинскую Cohiba Behike об розовую полированную столешницу, плеснул в бокал Domaine Leroy Richebourg Grand Cru, залпом выпил и захрустел малосольным огурцом, — идите, Евгения Николаевна, и без неё не возвращайтесь!
— Хорошо, Дмитрий Викторович, — ангельским голосом согласилась подчинённая, достала из-за шкафа палочку с узелком и отправилась к выходу. — Дай Бог, увидимся до зимы...

Трогательная сцена расставания внезапно была прервана гулким хлопаньем дверей общего коридора, звуками телесных повреждений средней тяжести и отрывистыми заячьими женскими вскриками.
— Говорю же, назначено мне, а ты тут своей зубочисткой махать начал. Лежи теперь, коврик охраняй. А ты проходи, Тань, нам туда, в конец коридора, шевели мантрой своей уже, — в студию залетела роскошная блондинка с жёлто-зелёными рысьими глазами, подталкиваемая сзади прихрамывающим мужчиной неопределённого преклонного возраста, габаритами значительно крупнее далеко не маленького владельца эфирных угодий. Одет нагловатый Дубыня, держащий в одной руке отобранную у охранника резиновую дубинку, а во второй — здоровенный деревянный рундук с инструментом, был в прозаические джинсы свободного кроя, футболку с портретом Сталина и вассермановскую жилетку со множеством карманов.
— Вот ты какое, гнездо литературных пороков и оголтелых графоманов, — верзила поставил рундук на пол, с трудом втиснулся в одно из кресел и немедленно приступил к изучению содержимого графина, выложив на стол большую металлическую рулетку в форме кастета.
— Кккто это с ней? — дрожащим голосом спросила Женя за перегородкой, — я его боюсь.
— Бояться меня надо. Что он вам сделает? Ну стукнет пару раз, а я ведь и уволить могу за косяки. Альбертыч это, прораб из Майкопа, он здесь проездом, вот я и попросил его зайти, проконсультировать по паркету в студии и звукоизоляции, бесплатно причём. Специально их по времени развёл, а вашими усердиями пересеклись они. Бесплатно уже не получилось, — главред скорбно вздохнул, глядя, как визитёр достаёт из карманов складные походные стаканчики, — не судьба нам аутентичного французского коньяка попробовать.
— Это которого Олег, якобы, из Ниццы привёз? Да я вам завтра ведро такого пойла притащу, у нас в Кудрово им осетины в подвале соседнего дома на разлив торгуют, я этот запах ни с чем не перепутаю. А вот во второй раз живую меня стукнуть у него наверно уже не получится. Что же нам делать, Дмитрий Викторович?
— Не паникуйте раньше времени, Евгения Николаевна. Мы сейчас их подслушаем немножко и решим, как себе на пользу выкрутить. Вячеслав Юрьевич, микрофоны в студии подключены? Дайте нам сюда звук, пожалуйста.
— Хватит круги нарезать, в глазах уже от тебя рябит. Присаживайся, стакашок бери, нормальный коньяк, у нас в Майкопе его осетины на Хакурате из цистерн разливают. Бюджетно, и не умер пока сразу никто, а запах и приятное тонкое послевкусие от канистры ПВХ я ни с чем не перепутаю. Семечку краснодарскую бери, сам на своём поле ращу, орех грецкий и пекан, в своём саду растут, сыр вот адыгейский, сам...
— Сами выращиваете, — Татьяна не преминула уязвить нахального провинциала.
— Почему выращиваю, коров сам дою. У меня вымя как влитое в руках, — Альбертыч пристально посмотрел на собеседницу, отчего та залилась сконфуженным румянцем и поспешно застегнула блузку на все пуговки.
— Пей, не чинись, чтоб ты без меня делала и где была бы? Я пока на лавочке тут у аптеки пиво с корюшкой пил, ты раз двадцать уже улицу туда-сюда перешла. Вот и подумал себе, — что ж за демоны такую красоту бесхозную одну на улице в чужом городе бросили? Ты не из Барнаула часом? Была там у меня одна... Ладно, давай за содружество пера и шпателя!

Таня, понимая, что проще согласиться, чем претерпевать, поднесла складной стаканчик к губами, деликатно сделала маленький глоток, но прораб, ненавязчиво придерживая затылок и руку жертвы, помог ей одолеть всё содержимое ёмкости. Сыр действительно оказался очень вкусным, и прилипшие к нему крошки махорки ничуть не портили впечатления. Таня опять разрумянилась и одну пуговку на блузке таки расстегнула.
— Нормально общаются, вроде, даст Джа, и проскочим, идейка у меня тут созрела, — главный редактор пошевелил джойстиком телекамеры, глядя на монитор, потом подошёл к перегородке и по старинке, сложив пальцы прямоугольником, ещё раз вгляделся в картинку.
— А они забавно смотрятся в кадре, на контрасте, как Базилио с Алисой, будем снимать. Выпуск на ТВ у нас завтра, всё лишнее вырежем, почистим, и Вася — кот. Действуем по плану: Евгения быстро распечатывает номинантов дайджеста на отдельных листах, Татьяна Ивановна и Альбертыч зачитают и кратко выразят своё мнение...
— А он сможет?
— Ну пишет же что-то, значит и читать, наверно, умеет. Но это не точно. Не перебивайте, пожалуйста. Вячеслав раздаст тексты, введёт в курс...
— Хрен вам в обе руки, у меня дети несовершеннолетние, а ему как-то картинка моя не понравилась. Пульт, камера, звук, свет, монтаж, — всё что угодно, но на такую блуду я не подписывался ни разу, — с истинно питерской интеллигентностью ответил заместитель, прячась за вешалку с висящей на ней брезентовой смирительной рубашкой, украшенной традиционной эмблемой.
— Вот так всегда, как зарплату получать, так лопатой вас не отгонишь, а как из окопа задницу высунуть, так у всех свинка или коклюш. Всё самому делать приходится, — шеф снял со спинки стула свой викуньевый пиджак от Александра Амосу, сменил под столом домашние тапочки в виде смешных мопсов на аллигаторовые Тестони и придвинул к себе микрофон.

— Приветствую вас, уважаемые гости! Простите ради бога, у нас небольшая техническая запарка, вы пока общайтесь, а я минут через десять подойду, ещё раз извините.
— Вот нам масть попёрла, да, Танюха? — Альбертыч проворно наполнил стаканчики осетинской амброзией, — руководство распорядилось общаться, а насухую какой диалог. За дружбу, Iэхъогъу зэдэзыштэмкIэ тыгъужъыри щынагъоп!
— Ой, как интересно звучит, а это не ругательные слова?
— Допила? Вот молодец, держи орех пекановый, он и вкусный, и для женского здоровья полезный. Поговорка у нас такая: дружному стаду волк не страшен. Мы же с тобой друзья теперь?
— Друзья, друзья. Нормально у меня всё с женским здоровьем. Альбертыч, вы... ты... поменьше наливай, у меня интервью же будет, ну, — ещё пара пуговичек покинула родные петельные гнёздышки. — А скажи ещё что-нибудь на своём языке, а?
— Гум шIодах нэм икIасэр, — приятное глазу прекрасно для сердца. За тебя, Танечка! Ты только закусывай поплотней, у меня ещё корюшка копчёная от пива осталась, — прораб вытащил из одного из бесчисленных карманов жилетки пакет и вывалил содержимое на стол между микрофонов, хлебосольно пододвинув горку поближе к собеседнице.
— Евгения Николаевна, давайте тексты скорее, пока студию совсем в забегаловку не превратил этот старый пень.
— Держите, всё готово. И не такой он уж старый, просто взрослый галантный мужчина с большим жизненным опытом. Кстати, у меня дома паркет рассохся и скрипит, вы мне телефончик Альбертыча дадите потом?
— Сами возьмёте. Вячеслав Юрьевич, прошу за пульт, Женя — за микрофон. Махну рукой, заставку пускайте, потом Женя анонс даст. Новую рекламу зарядили? Ну я пошёл, не поминайте лихом.

Сдвижная дверь перегородки отползла в сторону, и перед гостями появился Дмитрий Викторович собственной персоной.
— Ну, здравствуйте, дорогие мои, чертовски рад вас видеть!
— Зрасти, ик! — уговорившая за разговорами почти пол-литра «французского» Татьяна Ивановна встала из-за стола и попыталась исполнить приветственный книксен. Получилось не очень.
Зато Альбертыч, с трудно ожидаемой для таких габаритов прытью, набросился на главреда с объятиями, как Остап Бендер на Шуру Балаганова в кабинете председателя исполкома.
— Дима, извини, что без рукопожатия, у меня руки жирные, все в рыбе, — увесистые похлопывания по плечам плавно перешли в амплитудные оглаживания творения британо-нигерийского дизайнера со стороны верха спины. Редактор, морщась от всепроникающего запаха корюшки и послевкусия ПВХ, вяло отмахнулся, и тут же зажглись надписи: «Эфир», «Тишина» и «Запасный выход», объём студии заполнила всем знакомая мелодия заставки сайта.

Шеф нервно вздрогнул, обернулся и погрозил помощникам пудовым кулаком. Музыка тут же стихла.

— Ребята, я предлагаю вам прочитать в эфире отрывки произведений номинантов на дайджест и высказать кратко своё мнение. Вас увидит почти вся страна, а от нас за это презент, — бейсболки, майки и всё такое. Держите тексты, сами решайте, кому что читать в камеру, всё на сайте было, поэтому двадцати минут на подготовку должно хватить, — Дмитрий Викторович с трудом отыскал относительно чистое место на столе, чтобы положить бумаги.
— Да чего тут резину тянуть, я и с чистого листа могу, экспромтом, — уверенно сказал Альбертыч.
— И я, ик, тоже могу экспромтом, ик, с чистого листа, ик, — боевито поддакнула Татьяна Ивановна.
— Верю, но всё-таки лучше подготовиться, — редактор перевернул листы текстом вверх, — мы камеру и микрофоны отключать не будем, вдруг что-то интересное в обсуждении выхватим. Только вы это, рыбу уберите пока со стола, а то план задирать придётся вверх. Мы рядом, не волнуйтесь и не бойтесь, в записи всё поправим, если что.
— Танюш, ты слышала? Не стой тогда столбом придорожным, сгребай корюшку в пакет, а я стол застелю, — прораб взял из коробки с надписью «В расход» пачку неудачных опусов и раскидал по столу.

Наблюдая, как два пассажира делят креативы, рыбными руками отнимая друг у друга, шипя, плюясь и обнимаясь, Евгения Николаевна часто и мелко крестилась чтобы всё закончилось поскорей. Вовсе ни чтобы хорошо или удачно, а чтобы просто прекратилось.

Вячеслав Юрьевич напротив, пребывал в стабильно-позитивном расположении духа и периодически подъяривал гостей через микрофон.

— Все готовы? — шеф посмотрел на свои Breguet Classique Alarm, — пора! Гости в студии готовы? Понеслась звезда по кочкам!
— Здравствуйте, дорогие друзья и телезрители! В эфире еженедельная программа о новом и прекрасном в мире литературы «Альтерлит на страже культуры»! Сегодня в нашей студии известная писательница, доктор филологических наук, заслуженный индолог Российской Федерации и просто красавица, в прошлом спортсменка и комсомолка, Татьяна Ивановна Плюша и её неожиданный собеседник, практикующий ашуг Адыгеи и Кабардино-Черкессии, Аркадий Альбертович Тха. Встречайте аплодисментами!
— Славик, отбивочку пускаем:

— Викторович, у меня рекламки новые кобылят, кажется, — пусть Женька так зачтёт, я потом врежусь норм.
— Валяйте.
— Сегодня нашим гостям выпала честь огласить в эфире итоговые результаты редакционного голосования за лучший креатив последнего триместра. Пока гости готовятся, у нас коротенькая реклама, не переключайтесь.
— Сувенирные гелиевые ручки Альтерлит, — пятьдесят четыре метра непрерывного удовольствия! Порадуйте своих близких и детей безупречным вкусом!

Тем временем Татьяна Ивановна, откушавшая в очередной раз запретных плодов с древа познания житейских грехов, вывалилась из кресла и отчаянно пыталась вернуться на исходную, цепляясь руками за столешницу. Альбертыч тут же начал спасать ситуацию, заверещав поросячьим голосом:

— Привет, девочки и мальчики, хрю- хрю! Степашка у нас не вакцинировался и не соблюдал масочный режим, поэтому у него постковидная вялость и размягчение лапковых мышц. Когда он соберётся и выползет во весь рост, мы прочтём вам вечернюю сказочку!
— Заткнись и лучше помоги выбраться, поросятина мультяшная, напоил и глумишься теперь.
— Ну ты что, Степашка, — мы, свиньи, своих в беде не бгосаем, карабкайся, а я тебя под мышки вверх тянуть буду. Ого! Нескромный вопрос, — Степашка, а ты... вы... вы женщина?
— Зайка я, хватит уже дурака валять, тексты давай, люди ждут.
— Здравствуйте, дорогие телезрители!
— Здравствуй, лошадка, здравствуй, ёжик, угу.
— Мне выпала большая честь...
— Не мне, а у меня, диплом филолога, небось, на трёх вокзалах у таджиков купила в подземном переходе? Да, молчу я, молчу.
— Ошъопэ къуапэм, нэфым иIанэ, ХьэкIэ гомыIоу шIункIыр пэбанэ; Набгъо щишIынэу гугъум игуапэ, Бгъэшхъо лъэбжъаджэу бгъэм зыхегъанэ. Дунэе фыжьэу нэфым ишъагъэ, ШIункIым ипщагъо хэт тезыхъуагъэр? Мэфэ нэфынэу тэ тшIогоIугъэр, Зэзым идыджы хэт хэзгъэуагъэр?
— Хорошо прочла, только аканье это барнаульское всё портит.
— Да из Москвы я, из Москвы, сколько уже можно? Откуда эта чертословица взялась? ШIункIыр пэбанэ, мэфэ нэфынэу, — не говори только, что это про любовь
— Совсем плохо, да? А говорила, что язык нравится. Ну я это на коленке набросал, когда тебя в первый раз увидел. Ты белкой там по древу не растекайся, ответственные люди ждут ведь. Читай следующее, это и без тебя в Адыгэ Макъ опубликуют.
— Протокол о административном нарушении. Гражданин... находясь в состоянии... по адресу... произвёл демонстративное обмочение собаки Найды, находящейся при исполнении служебных обязанностей, принадлежащей младшему сержанту ППС Кумпилову Х. З., находящемуся при исполнении служебных обязанностей по поддержанию... Альбертыч, собаку-то за что?
— Дай сюда, я уже две штуки за эту суку заплатил, а что она мне правое переднее обсикала? Где ты вообще этот креатив нашла?
— Рекламная паузка! — Звонкий голосок Евгении Николаевны на время приглушили гвалт тех, кто намного хуже татарина.

Я на лавочке лежу
У дверей кондитерской, —
Старой бабке хорошо
В майке Альтерлитовской!
наш телефон...

— Вы где этого нахватались? За что мы такие деньги рекламной службе платим? Дальше что? — шеф вырвал из конечностей плачущего прозрачными черешенками оленёнка клипборд с заготовками.

Одевай бейсболку нашу
И ходи, глаз не кося.
В ней удобно кушать кашу,
Ложку медленно сося!
И в жару, и в снег, и в дождь
Ты красивый, словно гвождь!

— И во сколько нам эти художества обошлись?
— В пять тысяч, я же вчера вам из рук в руки отдала, профильные больше платить не хотят, хоть вы дерись.
— Ладно, я сам этим займусь, не разводите сырость, — главред потюкал пальцем по своему микрофону.
— Альбертыч, я тебя умоляю, — ближе к теме.
— Я человек от рубанка, поэтому без обиняков и экивоков: не перевелись ещё на Альтерлите добры авторы. Полковник Васин вот замечательно пишет, причём стабильно. Олифант шикарную нишу расковыривает. Старая гвардия нет-нет, и да, порадует. Извиняйте, если кого пропустил. — Альбертыч посмотрел на уснувшую в бумажных россыпях красивую титулованную напарницу, — у неё тоже хорошо получается, про Индию, про Москву, а «Осенний перфоманс», — вообще круто, как будто Альтист Данилов вернулся со своими останкинскими домовыми.
— Тааань! Пора, красавица, проснись, открой сомкнуты негой взоры!
— Ты уже перевёл для меня с адыгейского? Какая прелесть, тхьашъуегъэпсэу большое! Что мне говорить теперь надо?
— Татьяна Ивановна, уделите внимание авторам женского пола. Ну если сможете, — голос главного редактора был спокоен и где-то даже миролюбив, он знал, как разговаривать с людьми, находящимися в состоянии душевного неравновесия.
— Чего это я не смогу? Всё я могу, налейте только ещё, у меня кончилось... Ты, Альбертыч, прямо гендерный шовинист какой-то! А как же наши девочки? Или женщины остроумными не бывают, прочувствованными? Про красоту я уж молчу, это вообще самое главное. Я вот Фиалку люблю, а, что скажешь? Это же что-то особенное! Отчаянно завидую тем, кто может так искренне посмеяться, особенно над мужиками. Ты ее «Пирог с капуздой» читал? Прелесть же, что такое, вообще! Женщины решают, во всем!

И вовсе у них не всегда сюсюсю и мимими только. Вот наша Элечка, к примеру. Это же ум, честь и совесть сайта! И попробуй только возразить что-нибудь. Загрызу! И не только я. Ее стихи безупречны по исполнению. И очень умные. И очень женские. Мужчине никогда такого не написать, сколько бы ни старался! Ты ее «Мертвые слова» видел? Там слова такие, что вызывают отзвук прямо в душе, напрямую бьют. Что, у всех такое получается? Да вовсе нет! Тут женская чувствительность нужна, женские нежные пальчики и женский слух. Ну и нюх, конечно.

А Синсемилла? Это же кладезь просто, всего! И стихов, и прозы. Я вот уважаю авторов очень, которые за все берутся, за разные жанры и форматы, особенно когда у них получается. Сколько Синсемилла мне прекрасных минут доставила! Я у нее и плакала, и смеялась. У нее самые разные чувства там присутствуют, и у читателя вызвать их может. Такое далеко не каждому по плечу. Иной пишет-пишет, читаешь-читаешь, а ничего вовсе, пустота только сплошная. Не его это дело, сразу видно. А другие авторы летают сами, еще и читателя с собой поднимают, тоже крылышки заставляют расправить. Не каждому дано!

А Олечка Орлова? Она как на Альтерлите переменилась, настоящей поэтессой стала! А вот эти, которые порно гонят? Да-да, я про Нину и Анну Червяченко. Знатные авторицы тоже. Разве кто-нибудь из мужчин может так аппетитно минет описать, как оно у Нины получается? А Анна? Она вообще магистр! По разным таким всяким штучкам. Ты у нее «Позу Прачки» читал? Нет? Ну что ты, как можно такое сладостное пропускать! Там такие позы, такие извивы, такая страсть в каждой букве. Барков завистливо отдыхает в стороне. А все потому, что он мужчина. А она Женщина! Тааак, прошу прощения, куда-то меня не туда вынесло....

Лучше давай, Альбертыч, о тебе поговорим, о «Музыке» твоей. Самый подходящий момент, считаю. Как говорится, сам себя не похвалишь, так другие, может, расстараются... Знаешь, почему я тебя регулярно читаю? У тебя Москва живая, и время тоже. Я все будто бы вижу, рядом с тобой хожу. И пусть я на сто лет моложе тебя, с твоей трактовкой времени согласна, так оно все и было, подтверждаю, такая вот атмосфера, приметы, сам дух, да. Там и моя собственная Москва тоже. Еще ты животных любишь, котики у тебя везде, вороны. Они украшают все, и об авторе многое говорят (ну или там мяукают, лают, каркают). А еще там музыка, старая очень, но все равно родная и привычная. Мы когда-то ее слушали, давно уже. Я сейчас, когда что-то подобное слышу — сразу вспоминаю себя тогда, и даже свои мысли помню, о чем тогда под эти мелодии думала. Музыка — это вообще машина времени, по жизни собственной, куда хочешь отвезет. И вот еще. Женщины все любят читать такое, мистическое, об эзотерике. У тебя там тоже ведь есть. Потому я каждую часть с нетерпением жду, чтобы дальше про Ирму узнать, втянул ты меня, заколдовал, ога! Кудесник ты прямо, хоть и злющий. Но я за хороший текст, что хочешь прощу. Ведь именно за этим мы все тут собрались. На нашем любимом торшерном Альтерлите.

Тираду прервал рингтон звонка телефона прораба.

Он извинился и повернулся боком к камере.

— Да, Настенька, слушаю тебя. Леонид Ильич Брежнов? Тебе зачем? Для блога? Так он умер за два года до твоего рождения, и правильно писать — Брежнев. В 1982, ага, от застоя. Домашку сделала? Молодец. Сколько, 400 рублей? А ты куда собралась? Пиво с ребятами пить? Учебники с собой возьми, чтоб утром мамку не будить, и со двора ни ногой, чтоб она из окна тебя видела. А, вы вместе пойдёте? Хорошо, привет ей передавай, сейчас переведу. Извини, неудобно говорить, я на съёмках.
— Танюх, отправь пятихатку на этот номер, — Альбертыч выудил из одного кармана жилетки купюру, а из другого большую плоскую фляжку с лимонно-прозрачной жидкостью. В бездонных недрах отыскались четыре паркетных клёпки и увесистая палка говяжьей бастурмы.
— Это к тутовке закуска, а это Диме образцы паркета из майкопского дуба: вот тангенциальный, а вот радиальный, не перепутай. Ты где остановилась в Питере? У знакомых? Зачем людей стеснять, я однушку на Мойке снял, у меня там и тутовки ещё полно, и пива ходыженского, да и покушать полный холодильник. До Эрмитажа пятнадцать минут, мне тудой завтра с утра паркет отнести надо для запасников и багет дубовый рамный для картин. Пока я там торговаться буду, — по залам походишь. Бесплатно. Ну и баулы поможешь дотащить заодно.
— Для друга — всё, что угодно. А сколько градусов в тутовке этой? Пьётся приятно, но крепкая, кажется.
— Восемьдесят. Зови руководство, что они, как бедные родственники, в загоне своём сидят.

Впрочем, никого звать и не пришлось, — обрадованные тем, что удалось хоть что-то записать, а также отсутствием жертв и глобальных разрушений, работники цензуры, мелиораторы болот графомании и агрономы плодородной культурной нивы в полном составе вышли к гостям.

Состоялся оживлённый конструктивный диалог, сопровождавшийся совместным распитием алкоголесодержащих жидкостей и обмен сувенирами. Гости были щедро оделены сувенирной продукцией, Дмитрию Викторовичу достался справочник юного паркетчика с прилагаемыми образцами и газетная шапка-треуголка, Вячеславу Юрьевичу — вышеупомянутая рулетка-кастет и диэлектрические калоши 48-50-го размера. Женечка была так безмерно рада именному штабгобелю и набору магнитиков с видами Курска, что даже прослезилась от полного бокала тутовки.

Чтобы скрасить горечь расставания, Вячеслав включил жизнеутверждающую музыку, под которую редколлегия долго махала вслед удаляющимся в питерскую морось Татьяне и Албертычу из окна, выходящего на другую сторону. Но разве это так уж и важно? 

*P. S. В Санкт-Петербургских ведомостях промелькнула заметка, что в этот вечер из Эрмитажа сбежали все кошки, вернувшиеся только сутки спустя.