Домик над речкой или Гитлер капут(начало)

Я шел по лесной, облитой жарким солнцем дороге, в плотной брезентовой куртке и таких же штанах, с лопатой на спине и метало детектором в руке. Шел с каждым шагом все явственнее и явственнее понимал, что с выбором цели, скорее всего, ошибся. Те темные пятна на спутниковых фотографиях, что я торопливо, самонадеянно принял за следы некогда существовавшего здесь села, оказались кучами строительного мусора и всякого хлама, который в лесу частенько сваливают ленивые и хитроумные водители мусоровозных машин. А довольно большое по площади углубление в окружении невысокого вала, что я посчитал за неизвестное доселе славянское городище, скорее всего, было ни чем иным, как старым, заброшенным песчаным карьером, в котором не то, что старинной монеты не найти, но даже и ржавой кочерги не отыскать, гнутой и никчемной. В отчаянии я опустился на какую-то кочку и с трудом разогнул ноющую ногу. Пройти такой путь и вытянуть пустышку. Уж лучше бы я походил по недавно вспаханному полю в двух шагах от дороги.
Я закурил и скорее для отчистки совести щелкнул тумблером металлолодетектора. Длинный писк в наушниках и я по привычке вогнал лопату в легкую песчаную почву.
Находка, откровенно говоря, застала меня врасплох. Не смотря на бесформенные бугры темно-багровой ржавчины наросшей поверх металла, несколько изменившие первоначальный вид изделия, я был уверен, что в руках у меня лежала пара наручников. Не сомневаюсь, что поработай над ними не спеша пару дней, очисти от ржавчины, смажь аккуратно маслицем и наручники вновь можно применять по назначению.
Я поднялся, отряхнул колени и уже более внимательно осмотрелся, пытаясь мысленно представить, как выглядело это место раньше.
Я находился на самом дне довольно большой впадины окруженной высокими заросшими лесом холмами. В этих местах миллионы лет назад проползали километровые глыбы ледника, вгрызаясь в глинистую почву всем своим весом, они-то и накуролесили с рельефом некогда ровной как стол низменности: пробуравили глубокие овраги, соорудили высокие лбы холмов, разве что не горы. На мгновенье мне даже почудилось, что я оказался в родном с детства уральском краю, а не в Подмосковье, в двух шагах от петляющей речушки со странным именем Веля.
Метрах в десяти в зарослях борщевика и одичавшего хмеля угадывались руины квадратной кирпичной трубы. Трубы!?
- Какая к херам собачьим здесь может быть труба, в карьере? Зачем она здесь?
Подумал я, с трудом поднимаясь с земли. Схватив металлоискатель и лопату в одну руку, а трость в другую, я заковылял к трубе, по щиколотку увязая в песке.
…Ну, так и есть. Копоть и сажа с кирпича давно уже смыло, но внизу, у самого основания печи виден слой прогоревшего угля и золы. Конечно, это все что осталось от топки. Ни заслонок, ни каких иных металлических деталей.
- Ну и зачем, и самое главное кому, она здесь была нужна труба эта самая? Судя по всему, кирпич советского периода, и даже не огнеупорный.…Зачем?
- Да все очень просто, здесь стояла котельная, что обогревала оба барака.
- Оба барака!?- Я резко обернулся и увидел, что на обломке полусгнившего дерева, нависшего над речкой, вполоборота ко мне сидит довольно высокий и худощавый старик с аккуратно постриженной бородкой ярко белого цвета. Он вообще весь был какой-то аккуратный, даже сейчас он сидел не на голом, трухлявом дереве, еле заметном в траве и мелкой кудрявой ромашке, в изобилии растущей на этом берегу, а на вдвое сложенной газете грязно-желтого цвета.
-Прошу прощенья что встреваю, но вы разговаривали довольно громко, по-видимому, сам с собой, так как поблизости никого я не вижу.
- Да. Я один. У меня иногда такое случается, я имею в виду мысли вслух. Моя старшая дочь считает, что это признак одиночества.
- Наверно она права.
Проговорил старик, и легко приподнявшись, подошел ко мне.
- Отто Грильборцер.- Ладонь старика показалась мне сухой и прохладной.
- Как, как?- Переспросил я его. Мне показалось, что в приветствии старика была скрыта непонятная мне издевка.
- Отто Грильборцер. – Повторил он более четко и улыбнулся.
- Ну, или если вам угодно, то можно и Гитлер капут! Я не обижусь.
– Закончил он со смешком, после того как я представился.
- Господи, ну а Гитлер капут-то отчего?
Я с удивлением обнаружил, что все еще держу его прохладную ладонь в своей.
Я высвободил руку и опустился на крупный обломок кирпичной кладки, рядом с топкой.
- Да немец я, немец из Берлина…Бывший военнопленный. Из тех, что в Сталинграде в котел угодили. Отчего-то всем, начиная от последнего лагерного шныря и заканчивая вертухаем на вышке нравилось, когда мы говорили «Гитлер капут!», желательно громко и убедительно.
Он вновь расстелил свою газетку и присел на соседний булыжник.
Глаза его некогда, скорее всего голубые, сейчас полинявшие, смотрели на меня весело и открыто. Он мне вообще сразу же понравился, этот немец, хотя и напомнил чем-то задиристого воробья – альбиноса.
- Ну и отчего же вы, уважаемый Отто Грильборцер не вернулись домой, а остались здесь? У нас много немцев из поволжских или, к примеру, казахстанских уехало в Германию. Многие из них даже «sprechen Sie Deutsch?» правильно не произнесут.
- Да пускай едут, если им есть куда ехать. А я до войны с мамой жил, на Unter den Linden, в восьмом номере. В сорок пятом дом сгорел. Ночью. Никто не вышел. Ну и зачем мне туда ехать? К Кому?
- Ну а здесь, что…
- Здесь?
Грильборцер поморщился, пожевал нижнюю губу вполне еще приличными зубами и, глядя куда-то мимо меня, похоже на мост над речкой, попросил неожиданно.
- У вас в кармане, похоже, сигареты. Не угостите? Лет десять как бросил, а хочется иногда…
Он закурил и, провожая взглядом, сизый сигаретный дым заговорил покашливая.
- Она появилась неожиданно, вон из-за того островка. Сначала по воде проплыла женская рубаха, а потом в брызгах и пене появилась она, Полина. Молодая совсем еще была, пацанка, моложе меня. Мне еще восемнадцати не было, когда я руки в гору поднял. Ну а она, похоже, упустила рубаху, когда полоскала, а течение на Веле быстрое, вот и пришлось девице, то по берегу, по вдоль реки бежать, а где бурелом или крапивы заросли, то и по воде. Мы все столпились на мосту, смотрим во все глаза на девчонку, а надзиратели, тоже в основном мужики молодые, свистят, смеются, бегают по берегу, а в воду не лезут, хотя и в кирзачах. Вода в Веле и летом-то холодная, а тогда май только-только разошелся.…Еще в лесах кое-где снег сохранился.
Поймала она рубашку-то, перед самым мостом, отжала, как смогла и глянула на нас с ненавистью и даже скорее с презреньем: ну как же, фрицы пленные, и совсем не страшные. Вот тут-то, наши глаза и встретились. Я не знаю, что она увидела в них, не знаю. Но вот ее глаза до сих пор передо мной, словно звездочки в ночи. А тут еще мне с оказией сообщили, что дом под номером восемь, что на на Unter den Linden, во время ночной бомбежки сгорел в 1945 году , в конце апреля, сгорел со всеми жильцами. Так что когда вышел указ за номером 396-125сс, о репатриации немецких военнопленных до 31 декабря 1948 года, я уже для себя четко решил, остаться здесь и найти эту девушку.
Я протянул старику еще одну сигарету и тот машинально прикурил и ее.
- Послушайте, Владимир, хотите выпить?
Я посмотрел на него, на солнце (пить в такую жару не самое приятное занятие), и чтобы не очень обижать старого немца похлопал себя по больной ноге. Дескать, рад бы, да вот такая незадача.
- Да это ничего. Это все решаемо.
Проговорил он, поднимаясь и направляясь к мосту.
– Я сейчас, я быстро.
Я проводил взглядом долговязую фигуру старика и, вынув из кармана наручники уже совсем по – иному взглянул на них.
А минут через пять из-за кустов раздался звук мотора и на мост въехал видавший виды мотоцикл Урал с коляской, многократно перекрашенный, но судя по тарахтенью двигателя вполне еще жизнеспособный.
Грильборцер откинул полог люльки, и мне ничего не оставалось сделать, как поджав колени втиснуться туда.
Впрочем, ехали мы совсем не долго. Пара поворотов по еле заметной лесной дороге и вот тебе на, на заросшем орешником холме, южный склон которого утопал в зарослях люпинов, с которого было прекрасна видна сияющая ртутью Веля, вдруг обнаружился небольшой бревенчатый дом с двускатной железной крышей, окрашенной зеленым маслом.
- Ну, вот мы и дома. – Проговорил Отто, глуша мотор и поворачиваясь ко мне.
- Я же говорил, что здесь совсем рядом.
Несмотря на то, что дом казался самым обыкновенным пятистенком, меня что-то определенно смущало в нем. Но это было явно и не высокое и широкое крыльцо, на котором вполне свободно уместилась небольшая деревянная скамья, украшенная искусной резьбой. И не отсутствие палисадника с почти обязательными кустами беспородной сирени и кособоким разномастным штакетником. Нет, в доме было что-то неправильное, то, что деревенский житель, несомненно, сразу бы заметил. Я же лишь крутил головой, ожидая, когда хозяин накроет мотоцикл линялым брезентом и откроет дверь. Уже входя в прохладные сени, я вдруг понял, что же меня так смутило вначале. Рядом с домом не было ни одной вспомогательной постройки, ни курятника, ни стайки для овец или коров. Не было даже собачьей будки. Был лишь дом со скамейкой на крыльце, с которой, наверное, было чудно, как хорошо смотреть на торопливые, бурные струи этой холодной, небольшой Подмосковной речушки.
Впрочем, собака была. Когда старик открыл дверь в комнату, небольшая лохматая псина, длинная словно такса, лениво спрыгнула с дивана и молча, скрылась под столом.
- Ну что, Мона, опять на диване дрыхла?
Беззлобно полюбопытствовал Грильборцер и, смахнув с дивана собачьи волосы, отправился на кухню организовывать закуску.
Не смотря на жаркий день в комнате было прохладно. Пахло квасом, сухим чабрецом и собакой.
На стене возле зеркала висела большая фотография молодой женщины, лет тридцати пяти , не больше. Не по-деревенски короткие волосы, хрупкие плечики, на одном из них развязалась тесемка платья, и тоненькая косточка ключицы чуть заметно выпирала сквозь загорелую кожу. Но главное на фотографии было даже не лицо этой женщины, а ее глаза. Да-да, именно глаза. Чуть заметная толика восточной крови изменила их разрез, и она казалось, слегка прищуривается, будто глядит не в объектив фотоаппарата, а на солнце. Фотография была явно увеличенной и окрашенной копией маленького снимка, и качество портрета было не ахти, но даже в таком исполнении было очевидно, что женщина была в свое время необычайна хороша собой.
- Красивая? – Отто расставлял на круглом столе нехитрые деревенские закуски.
- Да. Очень. – Признался я, присаживаясь к столу.
- Вот и я ей постоянно говорил, что она очень красивая. Я говорил ей это, а она улыбалась. И что интересно становилась при этом еще красивее.
Старик откинул в сторону домотканую дорожку, потянул за кольцо крышку люка в подпол, и, опустившись на колени, достал с ближайшей полки трехлитровую банку с самогоном.
- Не круто?
Я с сомненьем разглядывал банку, на дне которой лежали две небольшие полупрозрачные груши.
- Ну, так мы же не всю ее приговорим, мы ее с вами только опробуем. Так сказать для ради поддержания беседы.
Грильборцер рассмеялся и выставил на стол две граненые рюмки на высоких ножках. Такие обязательно найдутся в каждом уважающем себя крестьянском доме.
Я вздохнул, глядя, как старик разливает чуть желтоватую жидкость и мысленно перекрестившись, потянулся к рюмке.
***
Старик захмелел как-то вдруг, неожиданно. Вот только что он был совершенно нормален, со смешком рассказывал, как дальновидный председатель колхоза, куда подался после отсидки молодой еще в те годы Отто Грильборцер, в новые его документы вписал национальность еврей.
-Ты, паря не обижайся,
Говорил он ему тогда с глазу на глаз.
- Уж лучше пусть у меня в механизаторах еврей числится, чем немец. Все меньше вопросов будет, и к тебе, да и ко мне. Усатого конечно из гроба-то уже не поднять, однако кто ж его знает, что в нашей стране еще случится, может? Я и этому, нынешнему вождю не очень-то доверяю. Как был в шутах у Сталина, так и остался в полудурках. Все бы со своей кукурузой по всей стране носился, долб…б! Ты не обижайся Отто. Я же не только о себе или о тебе беспокоюсь, но и о Полине твоей тоже. Она из сирот, так что горя нахлебалась по горлышко. Зачем еще-то?
Впрочем, и в пьяном виде оставался немец вполне себе добродушным человеком: смеялся и шутил, когда было нужно, разве что мысли в рассказе его прыгали из стороны в сторону, и предложения стали несколько короче, лаконичнее.
Но когда он увидал случайно оброненные мною ржавые наручники, улыбка с лица его сошла, глаза стали злыми и колючими. Резко крутанувшись, немец сцапал с полки серванта самый обыкновенный граненый стакан и плеснув самогону чуть ли не по зарубку, выпил.
Торопливо.
В три глотка.
Я положил перед ним пачку сигарет, но он, даже не взглянул на них.
- …Там где я тебя паря встретил, стояли два барака. Друг напротив друга. В одном из них мы, немцы содержались, а в другом, предатели Родины: украинцы из УПА, да власовцы. Мне кажется, это не случайно так получилось. Наверняка кто-то хотел между сидельцами вражду посеять. Вот, мол, раньше вы, подонки с фашистами в союзниках воевали, так полюбуйтесь, что с ними, бывшими вашими хозяевами, сейчас приключилось.
Так, что начальство лагеря все верно просчитало, и на зоне с самого первого дня большой кровью попахивало, да надзиратели помешали, те, что из хохлов. Они сами того не желая, бараки-то и объединили.… Ох, и злобные суки были, солдатики эти. Что ни день, то кого-нибудь да избивают. Вот такие наручники сквозь дверную ручку проденут, бедолаге, какому их на запястья защелкнут и ну давай мордовать. Когда палками, а когда обрезками резиновых шлангов. Садисты бля…
- Вы это про украинцев так?
Я смотрел на старика и усиленно пытался не потерять нить разговора. Его самогон тянул градусов на шестьдесят, не меньше.
- Да какие там к лешему украинцы!? Самые натуральные хохлы, из западных!
Вздыбился Отто, но заметив, что рюмки стоят пустыми, успокоился, потянулся к трехлитровке.
- Да если б они в годы войны в советских лагерях жопы свои не грели, руку на отсеченье даю: в наших бы, немецких, зондер командах наверняка злобствовали бы.
Старший сержант Бык у них был за старшего. Помощник его, ефрейтор Чумаченко, Сашок кажись, а вот третий.…Как же третьего то звали? Вот же б**дь, запамятовал: то ли Кривченко, то ли Красавченко.
В наших бараках их так и называли: Бычья команда.
Сами как собаки злые и псов своих, овчарок немецких, также на человеков надрочили.
Старик рассмеялся горько, наливая по рюмкам.
- Нас, немцев, травить немецкими же овчарками. Смешно.
Сейчас смешно.
А тогда страшно и больно было. Особенно Кривченко изгалялся. Он среди них самым мелким был, кривоногий, лопоухий, с пустыми погонами ходил. От того наверное и злобствовал. Если уж бил по лицу, так все по зубам сука старался.
Бил и приговаривал: - Це тобі фашистська морда за мою неподільну Україну!
И хотя я ему и не раз и не два объяснял, что на Украине и дня не воевал, сразу же в Сталинградский котел угодил, а он знай себе, твердил: -Та що б ти, сука німецька нашим українським салом подавитися!
Отто прихватил вилкой пару кусков крупно порезанного соленого сала и, поднеся его ко рту, вдруг дурковато рассмеялся.
- А я из-за этого урода, на сало соленое, еще долго смотреть не мог, а уж есть – то и подавно.
Он прожевался, вытер ладонью мокрые губы, и с отвращеньем зыркнув на трехлитровку с самогоном, старательно проговаривая слова, продолжил:
- Ну а когда указ вышел, о досрочном освобождении и репатриации немецких военнопленных, то троицу эту сразу же, как подменили, обходительными суки стали, аж приторными. А вскоре и совсем куда-то пропали.…На их место сибиряков прислали. Ну, те по сравнению с Бычьей командой добряки были. Разве что по матушке ругались, а что б избить кого - не было такого.
Начальник лагеря, когда узнал, что я в СССР решил остаться, на трактор меня посадил.
- Тебя говорит с такими бумажками в любой МТС с руками возьмут, или на стройку.
Хороший был мужик, полковник Белодедов. Справедливый. Хотя и поддавал частенько.
…Отто уснул сидя за столом, а я решил выйти покурить на воздух.
На крыльце, в уголочке стояли мой металлоискатель и лопата. Откровенно говоря, я уже и позабыл, как и почему оказался здесь, в этом скрытом от людей доме.
Я сел на скамейку и закурил. Босые ноги холодили влажные от росы доски крыльца. Табачный дым уносило к реке чуть ощутимым ветерком. Тишина вокруг была необычайная. Даже птицы казалось в угоду мне, прекратили свой торжествующий ор, и лишь где-то в дальних болотах кричала одинокая выпь. Кричала тоскливо и заунывно. Огромная желтая луна нехотя выползала из-за черного леса. Где-то южнее, ближе к Дмитрову, лесное эхо донесло перестук железнодорожных колес.

Подписывайтесь на нас в соцсетях: