«…ВЕСНА ИДЕТ, ВЕСНЕ ДОРОГУ…» (С)
Ты стоишь, выпятив лицо весеннему скупому солнцу и, нелепо улыбаясь, ежишься глазами от яркого света. Снег тает, и робкие несмелые ручейки, невинные как прикосновения губ пятилетнего ребенка, пытаются пробиться, смыть скопившуюся с прошлой осени грязь, прятавшуюся все это время под сейфовой дверью снега. Снег тает, обнажая собачье и человеческое дерьмо, оставшееся с зимы, предъявляя старые использованные шприцы, со следами крови, презервативы; доставая откуда-то клочки каких-то бумажек и оберток. Не хочется садиться в машину, и ты стоишь, стараясь не смотреть, но, ожидая, когда все стечет, стает, и твоим глазам представится чистый и свежий асфальт.
Это очень похоже на исповедь, когда ты стоишь перед Батюшкой и что-то торопливо говоришь, стараясь не подымать глаз. Потому что ты тебе стыдно, и ты боишься встретиться с глазами своего духовника, и увидеть в них осуждение Ты говоришь быстро и торопливо, стараясь избавится от того груза, который в тебе живет и теребит тебя иногда по ночам, иногда просто – после бокала вина. Этот грузик памяти падает на весы твоей совести и ты, потеряв управление и равновесие, срываешься в штопор воспоминаний, в омут, в северный океан своих поступков и дел, которые иногда неприятно и стыдно вспоминать.
Или же это похоже на то, когда ты заходишь на даче в сарай, или чердак, или кладовку. Там давящая тишина, паутина и скрип половиц. И хочется мгновенно выбежать оттуда на свежий воздух и дышать, громко, сильно, с наслаждением. Ты аккуратно перемещаешься по этому чулану и стараешься не делать лишних движений, чтобы не перепачкаться в пыли своего былого, потому что можно зацепить что-то, что потянет за собой громоздкий шлейф чего-то того, из прошлого, и не дай бог, ты зацепишь что-то тяжелое, что упадет на пол к твоим ногам и с этим что-то надо будет делать. Ведь оставить это нельзя, надо убрать за собой.
Ты говоришь торопливо и к концу исповеди ты все чаще подымаешь глаза. Во-первых: тебя уже и самого утомляет это соло; во-вторых: необходимого и обещанного облегчения не приходит; в-третьих: ну, какого рожна, все-таки выходной день. Ты торопливо, но, стараясь не суетиться и не комкать, завершаешь свой стриптиз души и совести. Тыкаешься губами в руку священника. Крестишься и выходишь на свет. Дышишь глубоко, сильно, с наслаждением.
Идешь, аккуратно переступая через тающие кучки снега, через дерьмо, через шаловливые ручейки и, выпятив свое лицо солнцу, ищешь тепла.