Леночка, которая ждала

Пухленькие кулачки, ручки-сарделечки с перетяжками, кукольное личико, глазки узковаты, но это — пикантность. Леночка была очаровательна. Но при каждом удобном случае круглила глазки, — ей казалось, что так они будут побольше, а однажды и вовсе округлятся. Когда Леночка подросла и стала забираться в мамину косметичку, то обнаружила там волшебный чёрный карандашик. Она подрисовывала себе жирные стрелочки, острым уголочком выводя кверху, внимательно оглядывала творение рук своих и снова круглила глазки. Глазки расширяться не хотели, но Леночка в конце концов догадалась оценить их особенность.

Чуть коротковатые ноги и пухлая фигурка с закруглённостями «где надо» уже привлекала мальчиков и немальчиков, и Леночка вдруг стала как-то по-особенному улыбаться — чуть устало, чуть отстранённо и, пожалуй, даже «со знанием дела». Во всяком случае вид у неё был женщины умудрённой. Правда, нет-нет да и забудет Леночка о своей умудрённости жизнью и пониманием мужской психологии. Чему-то искренне удивляясь или недоумевая, она приоткрывала ротик, глазки её натурально округлялись, а лицо принимало виновато-европейское выражение. 

По окончании школы Леночка как-то незаметно перешла на учебу в институт. Выбрала она филологию и собиралась стать учителем русского языка и литературы. Но к концу третьего курса, будучи на практике, обнаружила, что в школе обитает много незамужних женщин или женщин с неудавшейся замужней жизнью. В планы Леночки эта неудача не входила. Собственно, планов у неё тоже больших не было, но она ждала. Если бы её спросили, а чего же ты ждёшь, Леночка, то она вряд ли бы ответила определённо. Скорее, очень даже уклончиво, но с наклоном в сторону ЗАГСа. Признаваться, даже себе, в том, что её интересует только замужняя жизнь, желательно только с «мерседесом» и хорошим окладом, в её кругу было не принято. Нехорошо даже как-то. Времена стояли на дворе почти смутные, почти голодные, но весёлые, и все, кто мог, старались пристроиться либо пассажиром «мерседеса», либо водителем. Леночка ждала, что её пригласят прокатиться, но авто мчались мимо. А знакомые девушки — и что в них находят? — особенно из тех, что не разбирались в марках автомобилей, как-то вдруг обзавелись друзьями и начали активно жить. Последствия у всех были разные, но жизнь — насыщенной.

С этого времени глазки Леночки почти перестали округляться. Наоборот, появился у них этакий прищур. Наблюдательный человек сказал бы, что Леночка точно в прицел смотрит, цепко отслеживая одной ей ведомую мишень. Когда же ресницы внезапно распахивались, а глазки привычно округлялись, Леночке представлялось, что произведён меткий выстрел. Но... то ли целик был сбит, то ли боёк подпилен — непонятно. Её секретное оружие всегда давало сбой — то осечка, то промазала. Леночка начала злиться.

А в это время из большого города с дипломом журналиста приехал старший брат Леночки. Начал писать статьи на злободневные темы в одной из немногочисленных областных газет. Писать можно было всё и обо всех. Чем ужаснее, тем интереснее. Борзописцы в то время привлекали внимание и были почти героями. А Леночка исправляла орфографические ошибки в текстах и не требовала денег, по-родственному.

Пришло время расставаться с альма-матер. Готовая филологиня отправилась устраиваться на работу. Девушка она была улыбчивая, покладистая, вежливая и молчаливая. Диплом был неплох и внутри, и снаружи — директору она понравилась. Но надолго Леночки не хватило. Времена были странные. Страну мотало от фонаря к прилавку; детишки в школе задавали неудобные вопросы, а потом и вовсе перестали спрашивать. Леночка приходила в школу отсидеть: сначала в учительской, а потом на уроках. Оказалось, что никакого педагогического дара у Леночки нет, увлечь своих учеников великим и могучим русским языком и литературой она не могла. Зато потеряла всякую надежду на изменения в личной жизни. Впрочем, мысль о муже ее не покидала, но не в учительской же его искать. Начался поиск смысла...

Со временем писательское счастье газетчикам-«правдолюбам» изменило. Что ж... Было оно не долгим, но ярким. И брат Леночки вдруг «подвис». Он не знал куда бежать и что писать — ругаться надо было теперь осторожно, а простые ясные тексты — рассказы о том о сем — из-под его пера отказывались выходить. Карьера брата вновь пошла в гору, когда он женился. Жена была упёртой и нахрапистой, в нужное время оказалась в нужном месте. Была учителем — стала журналистом. Писала бойко и складно на нужные темы. А новый муж всегда был при ней. Это была крепкая во всех отношениях семейная связь.

Витасик (такое домашнее звание получил брат Леночки в статусе мужа) возник как-то сразу и остался при жене навсегда. Жена стала большим начальником пресс-службы не последнего человека в области, а муж стал её тенью. Она была громкой, он тихо стоял за спиной и вежливо улыбался. Она была толстой, он тоже округлился, но определенной живости не потерял. Она была со всеми знакома, через неё шли заказы на рекламу от банков и строительных компаний. Он был начеку: получив отмашку от жены, бежал заключать договоры. Он возглавил региональный филиал одной из самых знаменитых газет на постсоветском пространстве и стал «сам себе режиссер».

Жена неустанно рекламировала мужа, как умного и талантливого, правда, лишь в первые годы жизни. Потом просто рекламировала, чтоб зарабатывал себе на хлеб, а ей — на масло. Она поняла и безропотно приняла его бестолковость и отсутствие самостоятельности как таковой. Но это уже никого не беспокоило. Как не беспокоила и разница в семь лет, которая — не в её пользу. Ей было пятьдесят, и она знала, что он никуда от неё не денется.

Сноха приняла Леночку и опекала. Родственники пристроили её в местную газету, вручили фотоаппарат. Леночка не стала возражать, она стала работать — «пристреливалась». Но никто не падал подле её ног, сражённый наповал. Шли годы. Ничего выдающегося Леночка не написала, ничего интересного не сделала, но всегда старалась быть вежливой и полезной. Страна в это время тонула в возможностях. Леночка наблюдала.

И тут освободилось уютное местечко в огромном холдинге, производящем удобрения. Родственники предложили по знакомству кандидатуру Леночки. Леночка не возражала. И в течение двух лет Леночка исправно ходила на службу в другом городе, писала отчёты. Холдинг периодически отправлял своих работников в италийский город Бари на поклон святым мощам, отправилась туда и Леночка. Поездка ей очень понравилась. На лице Леночки появилось выражение сопричастности. История умалчивает причины ухода Леночки из холдинга. Но она грустила, вернувшись в родной городок. Впрочем, не долго.

Однако Леночка начала расплываться, фигурка утратила четкость линий, обмякла. Мысли тоже поплыли, ухватиться за что-нибудь определённое она не могла. Но тут открылась вакансия помощника депутата. Родственники предложили кандидатуру Леночки. Леночка не возражала.

Депутат оказался вечным двигателем. Он двигал всё и всех. Поддерживал и продвигал идеи больших начальников и сам продвигался. Кроме того, он всегда был в пути: то на конференции, то на собрании, то на даче, то у «Вечного огня» стихи читал, то с детишками хороводы водил, то ремонт тротуаров проверял — везде надо было поспеть. Леночка помогала: назначала встречи народного избранника, вовремя оповещала о нужном дне и часе, готовила бумаги, писала тексты. Впрочем, тексты депутат предпочитал писать сам. Леночка же расставляла запятые и исправляла ошибки. И тоже всё время куда-то бежала. Однако депутат плавно катился к запенсионному возрасту и однажды опубликовал ролик, где голосовал за что-то там огоньками заячьих ушек на шапочке. Леночка решила вернуться в журналистику.

К этому времени редакция газеты опустела. Было тихо, бежать никуда не надо. Талантливых конкурентов не было. Для Леночки случился рай. В стране победившего Интернета старательность Леночки и филологическое образование оказались как нельзя кстати. Леночка выуживала информацию со всевозможных сайтов и кропала свои новостишки, сбрасывала их в админку и вуаля — очередной лист электронной газеты готов. Потом она пила чай и ждала. Чего? Ну, хотя бы окончания рабочего дня. Но не всегда так радужно, не всегда. Была и неприятная работа. Газету, как стало модно говорить, на бумажном носителе никто не отменял. А ведь её надо было заполнять статьями и фотографиями.

С приобретением собственного авто Леночка стала очень мобильна. Она легко соглашалась заехать то туда, то сюда, пофотографировать. Но вот с написанием статей было туговато. Нет, она, конечно, всё могла — поднаторела. Но всё это было пересказом (и не самым лучшим) чужих статей, а своё, личное, ну никак не выходило. Причем от неё никто не требовал глубокого анализа событий, не надо было брать интервью, а просто — зафиксировать момент, осветить, так сказать, происходящее. Леночка филологично пыхтела над белым листом бумаги и сдерживала слёзы. Но она была старательна, не хотела подводить брата, его жену, маму-папу, себя... В конце концов на бумаге появлялась заметка, иногда она даже до статьи разрасталась. Но было это мучительно, и Леночка уставала напрягаться. Брат помогал, но и он устал.

Несколько раз Леночка пыталась куда-нибудь уйти. Но идти было некуда, а в школу она не хотела. «Педагогика — это не моя стезя», — печально и глубокомысленно отмечала Леночка.

И тогда стали нанимать людей. Была дана шикарная реклама: обещали новоявленным журналистам много встреч с интересными персонами, бесконечные интервью и поездки, ночные бдения перед выходом номера и карьерный рост. Люди пошли, не подозревая, что их ждет карьера не вылезающих из-за столов «негров». Леночкин брат, нанимая очередного «черномазого» на работу, значительно сообщал: «Я — журналист. Пишу я много. Дело мне это нравится». Правда, ни одной статьи, подписанной его именем, в газете не было.

С появлением «негров»-копирайтеров у Леночки появилось время на маникюр. Иногда она позволяла себе, по-хозяйски заглянув в офис, тут же исчезнуть в неизвестном направлении, предварительно предупредив «негров», что её ждут в законодательном собрании. Иногда адрес менялся то ли по забывчивости, то ли в результате наплевательского отношения к «услышавшим», и она могла брякнуть, что уехала в региональное правительство, ибо там «что-то бухтеть будут».

Жена брата со своими людьми была щедра, а потому помогла Леночке — допустила её в святая святых. С появлением у Леночки соответствующего пропуска появилось много знакомых среди мэрской публики и заксобрания. Там всегда было столько интересных и занятых людей. Глаза Леночки разбегались. Вскоре она примелькалась, стала вхожа, но не стала своей. Держали её на некотором отдалении — почти на вытянутой руке. Но Леночка не отчаивалась. Она ждала.

Карьера её в газете шла в гору. Правда, иногда ей приходилось писать тексты, если опять никого не было. Но в основном она руководила, проверяла, присматривала, докладывала. Леночка ощущала свою причастность к журналистике всеми фибрами своей души. А душа её замирала от наслаждения и трепыхалась, когда удавалось поговорить напрямую с Москвой. Дуэт московских начальников с птичьими фамилиями в офисе стал притчей во языцех. Леночка и ее брат московскими птицами казнили и миловали, прикрывали местную нерасторопность и проч. Леночка говорила о «пернатых» начальниках с пренебрежением человека, у которого в зобу дыхание спирает от соприкосновения с миллиардом.

Так шло время. Леночка звалась журналистом. «Негры» трудились. Вскоре «негры» стали раздражать Леночку, особенно когда начинали высказывать независимость суждений и предлагали, например, все-таки сходить и взять интервью, написать статью не на заданную тему, но и не в разрез с линией местной партии. Леночка встречала эти предложения доброжелательно и радовалась, говорила, мол, конечно, в газете должно быть что-нибудь интересное и новое. И отсылала героя к брату. А сама ждала. Брат тихо и ненавязчиво разбирался с «неграми», ставил их на место, доходчиво объясняя, что с «плантации» уходить нельзя. Ибо! Москва ругается, что в офисе никого нет. В конце концов есть телефоны: позвонил, поговорил, на диктофон записал, в газете опубликовал. А ходить никуда не надо. В рабочее время рабочие люди находятся на рабочем месте, то бишь в офисе.

Леночка не интересовалась, чем руководствуется её брат, разбираясь с ретивыми сотрудниками. Но смутно догадывалась, что дело не в родственных чувствах. Газета была его плацдармом, его опорой, его укрытием, его самоутверждением. Но писал он всё реже и хуже, под женским псевдонимом.

А Леночка вдруг затосковала. Почему? Она не могла точно определить причину своей скорби. Но, может быть, её стал беспокоить возраст: сорок лет — не шутка. А тут ещё какая-то непонятная сотрудница появилась, раздражалась на неё Леночка сильно. Девица всё время молчала, писала и не хотела советоваться с Леночкой совершенно. Нет-нет, она, конечно, подходила, спрашивала. А раз даже сказала: «Не хочу сделать что-нибудь не так, напортачить». На что Леночка ответствовала важно: «И даже не надейтесь. Здесь есть кому позаботиться о газете». Непонятная дамочка вежливо улыбнулась, открыто посмотрела в сузившиеся Леночкины глазки. Сотрудница была вежлива, но уважения и расположения от неё ждать не приходилось. Леночка это вдруг осознала ясно и просто. Ей захотелось заплакать, а потом уволить эту, как там её... Но не всё так просто. И Леночка затаилась, ждала. А когда очень злилась, начинала с тоской поглядывать на семейную идиллию брата. «Ну как же так?!!! — мысленно вопрошала Леночка. — А как же я?»

Сноха Леночки была женщиной не глупой и взгляды её понимала правильно, но молчала, либо очень хвалила и старалась куда-нибудь спровадить любимую золовку. Леночке продолжали по-семейному помогать, а она платила за это верностью семейным ценностям и, успокоившись, возвращалась к своим обязанностям. Леночка не стала хорошим журналистом, но она стала хорошим соглядатаем, и на неё можно было положиться. 

А однажды, в начале лета, Леночке вдруг стало совсем невыносимо и больно. Сначала ей не захотелось идти в офис. А потом и вправду что-то где-то запокалывало. Леночке стало страшно. Она пошла к врачу. Её отправили по специалистам. Через месяц она держала в руках большой тонкий лист — медицинское заключение. Леночка отстранённо смотрела в него, а потом стала вчитываться в буковки. Рука её, сильно похудевшая, подрагивала. Что-то защипало в глазу, защекотало щёку. Тихонечко сжатым кулачком Леночка отёрла слезинку. Рядом никого не было. Она ничего уже не ждала.