Вальс осенних листьев
Каждый раз, когда она пыталась вспомнить, откуда он взялся в её жизни, она понимала, что он был рядом всегда, только она почему-то заметила его только той осенью, когда жар лета немного спал и мир замер под холодным компрессом первых дней сентября.
Это был он – неожиданный попутчик в душном июльском трамвае: сутулый, с короткой шеей и широким лицом, которое всё было одной большой улыбкой. Шумный, болтливый, совершенно некрасивый человек, но ему невозможно было не доверять. Нельзя не верить тому, кто улыбается всем лицом.
Это был он – нежданный гость у соседей напротив, который целый вечер играл на пианино, отчаянно бил по клавишам и пел иностранные песни с совершенно неуместным лихим задором. Целый вечер она слушала его, приоткрыв окно, и молча удивлялась, что у такого некрасивого человека может быть такой нежный голос.
Это был он – неуклюжий прохожий в метро, который сбил её с ног и растянулся на полу, а потом, извиняясь и смеясь над самим собой, помогал ей поднимать вещи, хотя, видит Бог, она справилась бы быстрее без него. И она привыкла, что, куда бы она ни пошла, она видела этого человека, и каждый раз при встрече он улыбался ей и махал рукой. Она постоянно смеялась над ним в разговорах с друзьями и даже научилась передразнивать его размашистую походку, угловатые манеры и смешной голос, превращавший в шутку любое его слово, даже если он был совершенно серьёзен.
Они впервые разговорились в сентябре, тогда в тёплом летнем воздухе разливалась первая осенняя горечь. Она была расстроена. Один Бог знал, что случилось в её жизни, но она сидела на скамейке у пруда, закрыв лицо руками. Быть может, она плакала, но плакала так тихо, что всхлипывания заглушало курлыканье голубей на голубятне, которые важно расхаживали друг перед другом, выпятив колесом белоснежные грудки. Он подошёл и сел рядом, не сказав в утешенье ни слова. Он раскрыл книгу наугад и стал читать вслух, и она, замерев, слушала историю, приносившую ей утешение и покой.
– Что это за книга? – спросила она наконец, и он, положив ей на колени томик «Холодного дома», сказал, смутившись:
– Вернёте, когда прочитаете…
И ей второй раз в жизни показалось, что голос у него не такой уж смешной.
С тех пор она слышала этот голос каждый день. Он приходил к ней, пел, и играл, ударяя с чувством по клавишам её старого пианино. Они гуляли по городу и, проходя мимо голубятни и тонкой яблони с мелкими бледными яблочками, представляли, что гуляют по улицам Парижа мимо Натр-Дама и Лувра. Они танцевали вальс в маленькой тесной комнатке, которую она почему-то называла «гостиной», хотя ни с одной гостиной в мире эта комната не состояла в родстве. Как-то раз они подобрали на улице розу, безжалостно втоптанную в городскую грязь тысячью ног, и целый день, испачкавшись в грязи, пытались посадить её на балконе.
Он постоянно рассказывал ей что-то смешное, но она больше не могла смеяться, хотя подчас и высмеивала его ядовитее и больнее, чем прежде. Она боялась, что, как только она позволит себе отнестись к нему хоть немного серьёзнее, всё кончится. С каждым днём она обращалась с ним тем строже, чем сильнее привязывалась. Она знала, что бывают люди-солнца и люди-цветы, и, если вторые не могут жить без первых, то первые ничем не обязаны вторым и вольны уйти. По ночам ей снилось, что он охладел к ней, что, не выразив ни разочарования, ни обиды, вдруг исчез из её жизни, оставив пианино молчать, розу – вянуть, а Диккенса – пылиться на полке… Ей снилось, что он ушёл к другой, которая, как и он, умеет быть солнцем и дарить себя без остатка людям. И она просыпалась под утро и, глядя, как набирающие силу солнечные лучи заливают стены комнаты светом, подолгу сидела на кровати, прижимая руку к обессилевшему сердцу.
Наконец терзания стали невыносимыми, и она уехала к родственникам, не сказав ни слова, и до конца октября бродила в одиночестве по улицам и играла на пианино мелодии, которые он ей играл. И она представляла себе, как наяву, что он читает не ей, а какой-нибудь другой девушке, не такой недоброй и хмурой, «Холодный дом» и поёт – уже у неё в «гостиной» …
… Она вернулась в начале ноября – тёмного провала между осенью и зимой – и спешила домой, торопливо минуя улицы, по которым они когда-то гуляли вместе. Она дала себе слово не останавливаться взглядом ни на чём, что было дорого памяти, но, проходя мимо пруда, как Лотова жена, не выдержала и обернулась. Сердце вскрикнуло у неё в груди, но сама она удержалась от крика и, старясь не скользить ботинками по мокрой траве, подошла сзади к скамейке у пруда.
Он сидел там, и она могла видеть, что он не улыбается, а смотрит вдаль пустым, невидящим взглядом и машинально крошит хлеб голубям, которые давно разлетелись и попрятались от дождя.
– Извини, я задержалась немного, – сказала она тихим шёпотом, отвечая улыбкой на радость, промелькнувшую в его глазах, и села рядом на скамейку, мокрую от дождя.