Недоношенность (часть 2).

Мерзкий туман густел, становился плотнее и зловреднее. Но я больше не злился на него, даже сочувствовал гибнущим облакам. В конце концов, к чему держать на них зло, когда всё вокруг затянувшийся сон, который тоже вскоре погибнет.

Хотя кое-что раздражало… пузырящиеся, розоватые камни под ногами. Я спотыкался об них всё чаще. Порою рассматривал, сев на корточки. Непонятные какие-то новообразования… никогда подобное не встречал на наших улицах. С одной стороны, они вроде как из плоти, из живой ткани. Вздуваются и опадают, точно, дышат. Но при том тяжелые – не сдвинуть, не опрокинуть, не убрать с пути. Неподъемные булыжники.

Пришлось двигаться дальше осторожнее, смотря под ноги. И, тем не менее, я всё равно об них спотыкался. Если представить, что они нечто живое, то, по всей видимости, им что-то от меня было надобно. Хоть бы объяснились!

Ладно, пока просто сочту их препятствием движению.

Вскоре я влип в особо густой клочок тумана. Идти сквозь него неспешно было попросту невыносимо. Пришлось бежать, в надежде, что далее он поредеет. И да, он немного рассеялся… Наверно, то облако, позади, уже совсем прогнило от долгого пребывания на земной тверди.

Как бы там ни было, я споткнулся во время бега и упал, проехавшись животом по асфальту. Рука с ногой отлетели в сторону. Но это пускай… Не так уж и страшно, если бы меня еще и не согнуло неестественным образом. Нет, нет… Кости не хрустели, и о переломах ничего не свидетельствовало. Только вот левая рука обвисла, шевелясь теперь как-то странно, как плеть. Да и спину всю скособочило – я не мог её до конца разогнуть, и вообще она накренилась набок.

Что меня так изогнуло и как? Ответ прост и очевиден.

Неумело вращая левой рукой, я извлёк из кармана пачку недоношенности. От удара об землю её сплющило… Хуже всего смотрелась трещина, прошедшая вдоль тельца нарисованного младенца… Она и исказила мою телесную форму, не иначе!

Разозлившись, я пнул единственной ногой проклятое новообразование, а оно в ответ хлопнуло, словно крышкой. Шкатулка?

Посмотрим… Но сначала надо повозиться с пачкой недоношенности. Выправить её сколько возможно, что я и попытался сделать. Чтож… руку и ногу теперь можно было вернуть на место, однако, трещину уже не залатать. Да и левая ручонка не работала как раньше – обвислая культяпка, с почти пропавшим локтем.

Ладно, что там с булыжником. У него действительно имелась крышка, которую надо было лишь откинуть. А внутри? Полость, доверху начинённая окурками. Но мне повезло, на них лежала и одна цельная сигаретка. То, что нужно!

Взял, чиркнул зажигалкой и задумался, сидя на асфальте.

Я теперь практически калека. Приплюснутый, перекошенный горбун. Выходит, не дойти мне уже до конца жизни в целом виде. Впереди лишь увечное житие! Хотя и раньше оно, не сказать, что было полноценным.

Я вдруг захотел увидеть людей, хотя бы в табачной дымке. Не верблюдов и орлов, пусть они даже как прежде, были бы живы. Нет! Людей. Всмотреться в них, отрешившись от былой неприязни. Среди них ведь так много хромых и побитых жизнью. Эта, стерва, мало кого жалеет… В тот или иной момент, пнёт любого! Да так, что мало не покажется. Изуродует чуть-чуть… Потом еще чуток. А затем и вовсе вывернет нутро до безобразия, попутно растоптав и душу.

Странное дело, я, быть может, впервые подумал о людях. Об их недостатках! Отчего-то, начал им сопереживать. Ведь не все они скалятся довольными улыбками, многие, как и я, их лишены. Хм… Вообще-то, вполне может статься, что и за многими улыбочками сокрыта неизлечимая болезнь – недоношенность. Разве кто дойдёт до финала жизни не изуродованным? Кто-то дойдёт, наверно. Но за сигаретной дымкой, в которой я долгое время укрывался, мне было не различить других… Таких же. Симпатичных уродцев.

Сигарета догорела вместе с моими рефлексиями.

***

Передвигаться стало куда сложнее. Правую ногу я почти волочил, левой рукой толком не управлял, а кривая спина сместила угол обзора. Живые булыжники, так называемые “шкатулки”, продолжали мешаться на пути. Я, конечно, открывал их, заглядывал, но не находил внутри ничего кроме массы окурков. Ну и ладно, центр уже близко. Пройти всего ничего…

Смещённым взором я приметил дверь магазинчика. Пора бы им уже открываться! Сейчас проверим! Всего три ступеньки до входа.

Подойдя к двери, на которой не имелось надписей кроме “МАГАЗИН”, я взялся за ручку и потянул на себя. О, она открылась без всякого труда! Только мне представлялось увидеть перед собой полочки товаров, продавца, кассовый аппарат… Но вовсе не огромный зев, заслонявший весь дверной проём.

Нет, не рот. Горло! Оно колыхалось дыханием. Виднелись гланды, изнанка щёк и стелящийся понизу слюнявый язык. А над тем местом, где глотка уходила в темень пищевого туннеля, висел какой-то кокон – бесформенный, дрожащий, покрытый коричневатыми лишаями. Он тоже дышал, но сам по себе, независимо от горла.

-Мне бы сигарет, - пролепетал я.

-Осталась одна и даром не угощаем, - глухо, как из мешка, ответил висящий сгусток.

-У меня есть деньги, - я достал из кармана мятые купюры.

Отросток приглушенно забурчал, словно смеялся, и принялся раскачиваться из стороны в сторону, подобно маятнику.

-Устаревшая валюта, - ответствовал болтающийся комок, - актуальна, нынче, уже другая…

Глотка вздрогнула, а потом исторгла из тёмного провала сотни сигаретных пачек. Они высыпались прямо мне под ноги, на ступени. Все пустые. И не просто опустошённые, а еще и с оторванными крышками.

Всё это ирреальный сон… Не более. И пока я в нём нужно во всём разобраться, а значит покурить.

-Брать будешь? – нетерпеливо вопросил коричневатый мешок.

-Да, - я выудил пачку с недоношенным младенцем. На секунду попытался задуматься о своих поступках. Но туман не давал… Мешал вспомнить, как пакостно я чувствовал себя просто открывая эту упаковку. А теперь ведь предстояло не открыть-закрыть… Нет, я должен был навсегда разорвать недоношенного малыша.

-Плати или будешь проглочён вместе с ним, - подвешенный ком перешёл на угрозы.

Что же… Я оторвал крышку от пачки, едва не упав, когда отвалилась правая рука и нога. Сумел, к счастью, уцепиться обвислой конечностью за периллу. Сохраняя шаткое равновесие, сунул большую часть недоношенного младенца себе в карман. Затем осторожно опустился на одной ноге, чтобы присесть на наваленные пачки, и, подобрать ту, на которой еще оставались две конечности несчастного малютки. Сгусток, похоже, крайне забавлялся происходящим.

Неумело манипулируя рукой, я забросил в глотку порванную пачку. Она исчезла в темноте пищевода… Кокон сразу же замер, а горло завибрировало, содрогнулось, и выблевало из себя великое множество окурков, осыпавших ступени и землю вокруг. Их было так много, что меня смело наземь.

-Теперь вали, магазин закрыт, - услыхал я приглушенное напутствие и дверь магазина захлопнулась.

Левая рука, как бы плохо она не работала, как-то сразу нащупала в ворохе бычков цельную сигарету. Зажав её между зубами, мне пришлось немного повозиться, чтобы попасть огоньком зажигалки по кончику табачной палочки. Получилось. Я затянулся и поднялся на четвереньки. То есть не совсем на четвереньки, у меня ведь осталась лишь одна рука, одна нога и одна культя до локтя.

Так я и пополз к центру города, попутно затягиваясь никотином.

Вокруг, ранее не приметные, сновали тени. Они тоже ползли, изувеченные, так или иначе, прямо сквозь туман. Только в отличие от меня, их очертания барахтались на месте, неотвратимо заплутав в мертвых облаках. Стоило к ним приблизиться, как они таяли в тумане, так и не достигнув цели… Так и не донеся свои призрачные сущности куда следовало!

Тени недоношенных. Не младенцев, нет! Эти уже повзрослели настолько, что оставили по себе лишь эфемерные силуэты в моём сне. Я пытался их окликнуть… Но они не слышали или не слушали. Хотя мне и раньше то не удавалось донести свои слова и мысли до людей. В общем-то, это одна из причин, отчего я предпочёл прятаться в дымке сигарет – чтобы и не пытаться… Лучше уж оставлять свои помысли при себе, чем преподносить их в недоношенном виде.

Если поразмыслить шире, то всякая коммуникация меж живыми существами несёт на себе печать недоношенности. Никто никого не понимает… Не желает или не способен. Хорошо еще когда один улавливает хоть что-то из слов другого – эмоцию, порыв, мотив… Однако, и то он воспринимает на свой лад. Через повреждённую призму общения. Сам людской язык, сколько бы веков его не совершенствовали, остаётся недоношенным с самого своего формирования.

Но совершеннее ли слов молчание? Отнюдь. Ведь мы и до себя самих донести не всё можем… Зачастую, невольно, и не хотим.

Глупо думать, что ты всё о себе или другом знаешь, а самое глупое давать советы, рекомендации… Куда там! Недоношенность, помноженная на недоношенность – формула мироздания! Жаль, но и этот мой вывод с тем же первородным дефектом. Так бы я хоть с чем-то мог определиться и хоть что-то себе, в самом деле, донести.

Я сплюнул свои домыслы с догоревшим окурком.

***

Не знаю уж как, но я сумел доковылять до центра города! До самого сердца!

Оно расположилось прямо тут, в центре площади, на небольшой горке из окурков. Туман ласкал его своими прикосновениями, но оно лишь судорожно вздрагивало от этих нежностей.

Я подполз поближе, начал его разглядывать. Большое, размером с три моих головы, и, как оказалось, никакое это не сердце, а мозг – скукожившийся, дрожащий и грязный. На нём имелась пара чёрных пятен, большое и поменьше, и он, будто бы, смотрел ими на меня! Скошенным взглядом двух почернений.

Я обвил мозг рукой плетью, уперся в него обрубком, и, приложив усилия, открыл – как сигаретную пачку или “шкатулку”. Верхняя часть мозга откинулась, но не отвалилась. Повисла параллельно асфальту.

Как я и ожидал, внутри мозг был доверху набит бычками, однако, имелась и одна цельная… Достав её, и сунув в рот, я неумелыми телодвижениями захлопнул крышку мозга. Пусть себе дальше думает, или чернеет, или чем он там увлечён… Мне тоже надо подумать, наверно, последний раз в этом призрачном сне.

Я уселся на асфальт и упёрся спиной в мозг. Он был недвижим или невероятно тяжёл. Удобно я, в общем, устроился, чтобы поразмыслить.

Чиркнул зажигалкой, затянулся никотином…

Может и мой мозг уже почернел от мыслей и былых эмоций. Он же изнашивается, это все знают, а вослед за ним и сердце с душой. Мы все родились недоношенными! Но значит ли это, что мы совсем не можем ничего донести? В конце концов, я вот, например, донёс большую часть малыша с сигаретной пачки. Благодарен он мне за сие деяние или нет – не знаю. Между мной и им непреодолимая стена из условностей сего мира. Младенец только фотография, а я… Ну, а я тоже вроде фотографии, только подвижной. Единственное, что у нас с ним общего – недоношенность. Впрочем, как я уже понял, это свойство всего живого и неживого. И, тем, кто из живых, нести это бремя крайне нелегко.

Какие-то скупые мысли… Я то надеялся в финале осознать нечто значимое! Чтобы всё стало осмыслено! А в голову пришли одни банальности… Хотя, признаюсь, никогда о них раньше не задумывался.

Мне осталась всего одна затяжка… Затем сигарета потухнет, скорее всего, вместе со сном, может заодно и со мной. Так и оставаться странному сну извечно недоношенным. Однако, там откуда я сюда явился, дела обстоят немногим лучше… Очевидное прозрение, но в полной мере оно пришло ко мне только сейчас.

Я затянулся останками сигареты.