МОНАСТЫРЬ (окончание)

Игуменья кратко рассказала о житие старца. Инок Георгий прожил свою земную жизнь в пригороде Краснодара. С детства он был болящим — от рождения ноги его остались как у годовалого ребенка, а туловище было взрослого мужчины. С юных лет мать воспитывала сына в православном духе, приобщая его к общению с Богом. Задолго до принятия иноческого пострига, она духовно готовила сына к другой, чем у обычных православных мирян, монашеской жизни.
Все, кому доводилось встречаться с отцом Георгием, подчеркивали самую главную черту в его характере — несмотря на свои болезни, старец всегда встречал всех с улыбкой, радостью и любовью. Многим посетителям инок Георгий открывал волю Божию об их дальнейшем жизненном пути. По молитвам старца люди получали столь необходимую духовную помощь и от этого — естественное утешение.
Главный молитвенный подвиг отца Георгия состоял в том, что он вымаливал не только души грешных матерей, совершивших грех детоубийства, но и души младенцев, безвинно убиенных в утробе материнской.
После смерти старца люди посещают вместо кельи его могилку и, молитвенно обращаясь к отцу Георгию, получают в ответ ту же помощь и утешение, что и при жизни инока. Господь же, по его молитвам, подает не только просимое, но и полезное для спасения того или иного человека.

К кладбищу тянулся нескончаемый людской поток. В этот день — на Проводы или Родительский день, как называют Радоницу местные жители — люди старались навестить своих умерших родственников и друзей. Столики у могил были покрыты скатертями, на которых возлежала разнообразная снедь и непременно высились бутылки со спиртным. Каждый из посетителей погоста считал своей обязанностью выпить рюмочку-другую за упокой усопших близких. Шныряли по кладбищу и опустившиеся пьянчужки, с трудом передвигающиеся от одного захоронения к другому. Неумело крестясь, они подходили к очередной могилке и бормотали: «Будет вашему покойному земля пухом»!
Родственники, естественно, наливали стопку. Некоторые из выпивох, громко похрапывая, уже лежали на майской травке.
Инокиня Марфа, глядя на это безобразие, беззлобно ворчала:
— Ну скажите мне, сестры, кто придумал приносить водку на кладбище в этот день? Ведь только бесов этим ублажаем! И почему батюшки в храмах не просветят народ? — она косилась на неуместные тризны, осеняя себя крестным знамением. — Господи, прости нам прегрешения наши, вольные и невольные.
Оксана с любопытством оглядывалась по сторонам. На погосте мало что поменялось за эти годы. Лишь город мертвых, потеснив кирпичный забор и заняв большую часть пустыря, увеличился в несколько раз. Да старые, оббитые жестью, деревянные ворота заменили на новые — металлические. Сторожка появилась... вместе с охранником, который, видимо, эти ворота и открывал. В окошке дернулась занавеска, и мелькнуло чье-то лицо. Оксана, мгновенно остановившись, всматривалась в давно немытые стекла. «Он»! — в ее груди неистово зашлось сердце. — Или всё-таки не он, не Славка?
— Что с тобой, сестра Варвара? — наклонилась к ней старица.
— Нет, ничего... — Оксана вытерла со лба пот и, наконец, сдвинулась с места. — Показалось мне, скорее всего, любезная сестра Марфа.

Возле захоронения инока Георгия стояло много людей. Они держали в руках зажженные свечи и время от времени крестились. Церковные певчие читали Псалтырь. Среди верующих людей в этом городе, наверное, не было человека, который бы не видел или хотя бы не слышал о старце Георгии. Перед смертью он говорил, чтобы страждущие ходили к нему на могилку и просили помощи — он поможет. Вот люди и шли к нему... И в скорбях и в радостях.
Старица Марфа вплотную подошла к могилке и поклонилась.
— Прости нас ради Бога, батюшка Георгий, — она осенила себя крестным знамением.
Приблизившиеся к ней остальные монахини начали читать, положенную в таких случаях кафизму: «Блажени непорочнии в путь, ходящии в законе Господни...»
После молебна каждая из сестер подходила к могилке инока и, поклонившись праху старца, спрашивала что-то свое, сокровенное. Оксана, вглядевшись в благочестивое лицо на обелиске, неожиданно для себя прошептала:
— Скажи, батюшка, как мне быть: искать ли мне своего суженого или забыть его навеки?
В ответ печально зашелестели листочки на березах, да громче обычного зачирикали воробьи в высоких кронах. И вдруг Оксана явственно услышала:
— Ищи, милая, ищи... Твое подлинное место в миру.

— Что-то всё же с тобой происходит, сестра Варвара, — старица Марфа разглядывала Оксану, когда они шли от могилки отца Георгия к кладбищенским воротам. — Лицо побледнело, глаза твои огнем горят нездоровым, руки дрожат, как в ознобе... — она ладонью прикоснулась ко лбу девушки. — Уж не захворала ли ты?
— Нет, сестра Марфа, не болею я телом, — в глазах у Оксаны появились слезы. — Душой я занемогла, — она взяла в руку сухонькую ладонь старицы. — Исповедаться я хочу перед тобой сегодня вечером. Выслушаешь, матушка?
— Бог с тобой, — монахиня перекрестила девушку. — Конечно, выслушаю.

В распахнутое окошко заглядывал узкобокий месяц. В келье пахло сиренью и ладаном. Возле иконы Божьей Матери теплилась свечка. Всё, как на духу, без утайки рассказала Оксана старице Марфе. Про детство, которого, по сути, не было, про цыганский табор, про ужасную жизнь среди бомжей на кладбище. И про единственное светлое пятно в ее несчастной судьбе — Славку. И как, потеряв его, утратила всякую надежду. А что есть человек без веры в будущее? Да и вообще — без веры? Но Господь указал ей на путь, ведущий к храму. А она что? Оксана тяжело вздохнула.
— Увидела я Славку сегодня на кладбище. Вернее, почувствовала; и уверена — это был он. Права ты была, сестра Марфа: случилось там со мной что-то, — инокиня опустила голову. — Словно подменили меня на погосте, — она обхватила руками голову. — Что же мне теперь делать, скажи, пожалуйста?
Тихо стало в келье. Лишь оранжевый огонек потрескивал на кончике свечи, отбрасывая на стены беспокойные тени. Долго молчала старица. Наконец заговорила:
— Видно, так Богу угодно, — она перекрестилась на иконы. — Запомни главное, сестра Варвара: можно и вне монастыря быть монахинею, но и в обители можно стать мирянкою, а то, — не приведи Господь, — и грешницей. Если ты в Духе Святом, благословенна будешь — хоть сейчас на страшный суд Христов, ибо в чём застанет, в том и судить будет. Если же нет, то надобно разбираться, отчего Господь оставил тебя. Или ты оставила Его, — голос инокини Марфы становился всё тверже.
— Да, грешна я — не могла за все эти годы убрать человека из сердца своего, — Оксана опустилась на колени и поклонилась иконам в святом углу.
— Христос спасает тех, кто осознал свою греховность, — старица прикоснулась ладонью к голове девушки. — Отчего ж на исповеди раньше об этом не говорила? Тайна в душе послушницы — знак смерти духовной, и никогда тебе не стать инокиней, — вздохнула она. — Хорошо, хоть открылась...
Посидели молча. На монастырском дворе прокукарекал петух. На востоке начало сереть небо; мерцая, гасли последние пурпурные звезды. Тягучий ночной туман нехотя растекался по верхушкам вековых сосен.
— Сейчас к заутрене начнут звонить, — сестра Марфа отвернулась от окна. — У батюшки Георгия на пашковском кладбище вчера совета просила?
— Просила, — быстро кивнула Оксана. — В мир послал...
— Я ж и говорю, что на всё воля Божья, — старица перекрестила бывшую келейницу. — Ангела Хранителя тебе, сестра... — запнулась она. — Какое мирское имя носила?
— Оксаной родители назвали, — широко улыбнулась девушка.
— Ксения, значит... Пойдем на службу, сестра Ксения. А затем иди с Богом... — инокиня Марфа закрыла окно. — Матушке Степаниде я сама всё расскажу.
В ту самую минуту язык колокола тронул потемневшую медь, и первые бархатно-маслянистые звуки поплыли над уже проснувшейся обителью. После заутрени Оксана покинула монастырь.

Лишь один день в году — на Радоницу, когда горожане шли поминать своих умерших родственников — Славке было неспокойно. Сторож изнутри запирал на засов свою крохотную каморку и, слегка отдернув пальцем застиранную ситцевую занавеску, наблюдал за идущими на кладбище людьми. Они шли на погост семьями, тащили за собой маленьких детей, и Славка недоумевал — зачем мучить малышей необходимостью участия в непонятных взрослых играх? Но более всего возмущал сторожа тот факт, что из приюта скорби и печали, светлой памяти и потустороннего покоя в этот день устраивали увеселительное заведение под открытым небом. Суть праздника — поминовение усопших — отодвигалась на второй план. Это был всего лишь повод для утверждения себя на своеобразном митинге. Хозяйки бережно несли корзинки с различной снедью и, с ревностным любопытством поглядывая на соседние столики, — у кого самобранка побогаче, да спиртное подороже, — выкладывали свои припасы: куличи, крашеные яйца, жареных кур и другие продукты. С нарастающим раздражением наблюдал сторож, как к вечеру пантеон превращается в сонм подвыпивших и даже непотребно пьяных людей. Женщины, с трудом удерживая своих, едва стоящих на ногах мужей, пытались довести их до кладбищенских ворот, чтобы затем усадить на такси и доставить домой. Некоторые напивались до такой степени, что засыпали прямо на могилках. Несмотря на присутствие полиции, нередко в этот день на погосте случались драки. Визжали женщины, тщетно стараясь разнять дебоширов, грубо матерились мужики, добросовестно осыпая друг друга тумаками, плакали детишки. Славка сплевывал на потертый дощатый пол, задергивал занавеску и ставил на электроплитку чайник. Заваривал крепкий, как его называли нищие «купчик», чай, закуривал «примку» и, громко отхлебывая горький напиток, снова подходил к оконцу. В мутные стекла сторожки вместе с темно-серым рассветом тут же вползала тягучая, такого же цвета, тоска. «И кому я такой урод нужен? Да еще и ни жилья, ни денег, ни здоровья... Здоровья? — горбун криво усмехнулся. — Его-то как раз хватало. Что же, мне так всю жизнь и придется ютиться на погосте?» Славка брал из пачки очередную сигарету, чиркал спичкой и подходил к окну. Первый луч солнца, осторожно скользя по верхушкам деревьев, опускался на землю. Шурша кустами, пробирался к выходу проспавший всю ночь в траве пьянчужка. В кронах раскидистых лип начинали петь птицы. Таинственный сумрак нехотя отползал в самый дальний угол кладбища — к цыганскому склепу и укрывался в его замшелых глубинах. Однако поздним вечером, словно коварный хищник, он снова выйдет на охоту. Берегись запоздалый посетитель погоста его пронзительных темно-оранжевых глаз, мерцающих из-за покосившегося обелиска; широких лохматых лап, коричневой тенью шныряющих по извилистым, змеящимся среди могил, тропинкам; глухого, словно доносящегося из глубины, топота его шагов. Настигнет, как бы быстро ты не бежал, коснется твоего тела лохматой, зловонной шерстью и... Славка тряхнул головой. Он не боялся кладбища, но в последнее время, по ночам, ему стали сниться неприятные и даже страшные сны. Как-то раз проснувшись, горбун сел на диване и нехотя смотрел на ползающий по стене голубоватый прямоугольник окна, отражающийся в лунном свете. Чем напряженнее он всматривался, тем яснее возрастала уверенность, что сейчас в этом пространстве кто-то появится. Этот кто-то — воплощение неумолимости и страшного прошлого, от которого никуда не скрыться. И эта фигура явилась. Она стояла как раз на том месте, где сторож ожидал ее увидеть. Нечто темно-серое с размытыми очертаниями, но с ледяным немигающим взглядом, словно у огромной змеи, смотрящей в глаза своей жертве. Славка тут же прочитал «Отче наш» и фигура в ту же минуту исчезла.

Горбун вытер холодный пот на лбу, включил свет и, отхлебнув из носика чайника глоток воды, лег на диван. Сторож научился, как ему избавляться от страха — он тут же читал молитву, а после старался вспомнить облик Оксаны. Девушка тут же представала перед ним в его воображении. Светлая, добрая, с веселыми искорками в огромных серо-голубых глазах, она словно загораживала его — Славку — от очередного ночного ужаса.

Вот и в эту ночь, после Радоницы, сторожу не спалось. Разные мысли одолевали его, непонятная тревога сжимала сердце холодными пальцами. Как всегда, в такие тягостные минуты, он начал думать об Оксане. Где сейчас его подруга? Что стало с ней? Горбун, скрипя диванными пружинами, поднялся и начал ходить по комнате. Он вспомнил приходивших вчера на кладбище монашек. Среди них была одна женщина в мирской одежде. Славку заинтересовала именно она. Вернее, ее походка — лица горбун разглядеть не успел. Точно так ходила Оксана: чуть наклонившись, причем, одна ее рука была прижата к туловищу, а второй девушка широко размахивала в такт своей походке. Славка никогда не видел, чтобы еще кто-нибудь так ходил. Неужели, всё-таки она? Сторож заглянул в сигаретную пачку — что-то много он сегодня курит... Он вытащил из нее еще одну «примку» и, чиркнув спичкой, жадно затянулся едким темно-сизым дымом. «Ну не мог же я обогнать монашек, чтобы заглянуть в лицо этой женщине»! Горбун, раздражаясь от своей недавней нерешительности, гремел посудой, переставлял ее с места на место и что-то бубнил себе под нос. Уронил сырое яйцо на пол, рассыпал соль на клеенку, обжег палец, прикоснувшись к кипящему чайнику и вдруг сел на табуретку, уставившись на дымящуюся чашку с чаем. «А почему, собственно, я так засуетился? Женщина, — всего лишь походкой! — оказалась похожей на Оксану. Ну и что с того? Слишком многое меняется за эти годы. У нее уже наверняка есть семья, дети... — сторож рассеянно размешивал сахар в чашке и думал о том, что это ему — Славке — уготовлена одинокая, беспросветная в своей никчемности, жизнь. Как бурьяну возле кладбищенского забора: придет время — завянет, засохнет да сгорит в мусорной куче, и никому не будет до него никакого дела. Был Славка, и вдруг не стало... — Кто вспомнит? Разве что гробовщик с могильщиками бутылку "раздавят". Может, еще кладбищенского художника позовут», — усмехнулся горбун.

Сторож накрыл газетой посуду на столе и, накинув на плечи пиджак, вышел из каморки. Что может быть прекраснее майского утра? Ярко светило солнце, вокруг ароматных лип жужжали пчелы, на могилках распустились тюльпаны и нарциссы, перелетая с ветки на ветку, задорно тренькали шустрые синички. Дурное настроение как рукой сняло. Не смогли его вернуть даже кучи мусора возле захоронений — итоги вчерашней тризны. Придется убирать; а что делать? Славка, вздохнув, сделал шаг... и внезапно остановился. Невдалеке от сторожки, на лавочке сидела Оксана.