Любовь. Ницца

10

Я взял взаймы дюжину ночей, и кто знает, может, добровольная назидательная аскеза продлила мне дни. Чтобы как-то занять себя, я встретился со скучнейшими деловыми людьми, имел два разговора с Лондоном и один с Токио, пару добрососедских обедов, рука об руку с госпожой Адлер. И мое сердце истерически скакнуло, когда на одном из них, в комнату вошла темноволосая разряженная девица, любовница Томаса Маковски, владельца скотобойни и дома в райтовском стиле на соседней от нас улице. 

Напряженное ожидание как нельзя более пагубно сказывалось на моих и без того порядком истрепанных нервах. Я караулил всякий момент, чтобы набрать номер. Включалось видео, связь была столь же нестабильна, как мое состояние. Ева говорила, что матрас превосходен, что есть два билета, но скоро война и ужасно хочется мандаринов.

— Билеты? — спрашивал я, озираясь. — Не понимаю.

В этот миг проследовал потрепанный жизнью горвицмобиль, и Альма, удивленно таращившаяся на меня сквозь стекло, вероятно, гадала, что я забыл на дорожке в такое время. Та неделя прошла под эгидой гроз, уже совсем зимних, с гомерическими небесными раскатами и ливневым дождем. Барабанным боем била из водостока струя, рядом в обвившей козырек зелени возилась беспокойная птица. Но мрак вздрогнул, рассеялся. С нежданной тщательностью осветив дождевую рябь, птицу, зажглось окно кухни.

— Кандинский! «Синий всадник», — говорила Ева громко и жала кнопку, — Только я плохо вижу.

На бледно-желтой авансцене разыгрывалось молчаливое действо — припав к окну, госпожа Адлер вглядывалась в улицу, словно не узнавала ее. Я машинально отодвинулся в темноту и, споткнувшись о ветку, чуть не рухнул в живую изгородь.

— Эй, что там у тебя? — спросила Ева.

Лояльная к моим нуждам в период временного воздержания, она позволила обучить ее игре в покер и Rummikub, и, если бы мы играли на деньги, обчистила б меня до нитки. Мы собрали два гигантских паззла. Ева боролась с зевотой, не имея при этом мужества выставить визитера вон, пока тот в одиночку примерялся к особенно трудному куску идиллической пастушки Буше. Как-то раз, невзирая на протестующие просьбы, она прижалась ко мне, выпытывая ответных жадных ласк. Я, готовый обреченно скулить, отстранил ее, и сделал это довольно резко, так, что в похолодевших мгновенно глазах Евы промелькнуло нечто похожее на отчаянье и испуг. Она все понимала, прыткая пастушка, но инцидент положил начало периоду ее тревожной сдержанности ко мне. Я счел за лучшее приспособиться, и подобно андерсеновскому китайцу, заставлял себя придурковато и уклончиво кивать на любое сказанное ею слово. Я стал предупредителен, я поинтересовался (шел третий час ночи), не тягостно ли мое присутствие.

— Мирюсь, раз уж ты мой гость, — говорила Ева, следя за отпускаемой ею на волю текучей струей дыма, и, будто забыв, что я терпеть этого не могу, бросила мне в стакан два кубика льда.

— И только? — спросила моя козлоногая тень с огорчением и надеждой.

— На сегодня, как видишь, да.

Моя прелесть стала немного нервной с тех пор, как я прекратил сладострастно терзать ее, и не собиралась, совсем не собиралась быть добренькой и милой, если не получала желаемого.

— Примерно так я представляла себе жизнь в пансионе для престарелых. Не обижайся, ведь я согласна только на элитный пансион.

— Элитный пансион! — произнося это, я подошел вплотную.

Она была совершенно невыносима, когда злилась. Иной раз на ее довод я выдвигал противоположный, беззлобно, безо всякого умысла, кроме разве что раззадорить. Побледневшее вмиг лицо, сопряженные в нить губы. Она делала многозначительные паузы, словно прицеливаясь, хотя жертва, зажимая рану, уже ползла по земле, и, пожалуй, я был глуп, думая, будто глумливое подтрунивание Евы не оставляло мне выбора.

— Поберегись, — сказала она, выжидательно на меня глядя.

Из дома напротив ритмическим галопом несся какой-то марш. За ее спиной с шелестом колыхалась утопленная во тьме крона, за нею гладил измызганные ступени фонарь. Дальше и левее разворачивалась во всю ширь улица, по которой я три месяца назад в первый раз провожал ее.

Мы ходили в кино. Следуя за нафталиновыми призраками старого Голливуда, в подложной темноте кинозала она клала руку мне на бедро. Чужие лица, жадно повернутые к экрану, были чересчур различимы, как было различимо и то, что собиралась сделать Ева. Тут крутили «Гражданина Кейна» — одна из тех фантастических историй, которым клеймо Голливуда придавало лоск, а черно-белые краски — шик. Киношная эта дребедень отдавала святочными гуляниями, и было странно, что жизнь, которая ничего общего с реальностью не имела, где крашеный снег валил ничуть не хуже, чем на иллюстрациях к «A Christmas Carol» Диккенса, так завораживала жадную до зрелищ душеньку.

Похожая на сиделку горничная накрывала мертвого бедолагу простыней, в то время как рука Евы расстегивала молнию на моих штанах. Я глядел на экран — круглощекий Кейн в одночасье становился газетным воротилой и для плешивых господ уже танцевало с десяток сладких попок, обмотанных чем-то вроде занавески с бисерной кисеей. Некоторая часть картины оказалась мною напрочь упущена из-за назревавшего зыбкого томления, никак, впрочем, не разрешившегося, но, как я думаю, причастного вкупе с жесткостью кресла к приступу острейшей боли. Сквозь призму этой боли я наблюдал супружеские сцены, разыгрываемые передо мною с изяществом ярмарочного шапито — причина небезосновательного подозрения, что автор никогда не был женат. Однако деревяшка Кейн натолкнул меня на очень дельную, очень дерзкую мысль, и к тому моменту, как мы покинули кинотеатр, я развил ее до состояния величественной идеи.

— Ты ведь не думаешь, что все ровно так и происходит? — спросил я тишайшим шепотом.

— Тс-с-с! Не самое худшее, что могло бы быть, — сказала Ева и потерлась щекой о мое плечо.

Зачарованная картиной — декоративным бредом сменявшихся подобно галлюцинации эпизодов и персонажей, — не моргая, она смотрела на экран. Сверху в нем была зияющая дыра, которая становилась то частью стрельчатой арки, то прорехой облака, а то вопреки замыслу вдруг проступала провидческой кляксой на лбу крупнопланового героя — обстоятельство, вызвавшее душевную дрожь, как если б сквозь эту дыру просачивалась ностальгия по той, чьи черты я с изумительной точностью предрек в некогда скалистых своих мечтах.

Какое-то смехотворное и не слишком удачное отравление, блондинка с пуделиными кудельками вокруг лица Альмы Горвиц хлестала виски, докучливый журналист подкупал не то управляющего, не то дворецкого и лез с бестолковыми вопросами к серьезным людям. Справедливости ради стоит упомянуть, что я все же оценил некоторое не подпорченное сюжетом совершенство кадра, достигаемое при помощи косой черной тени.

Мы вышли. Недавний ливень вылизал улицу, и лежали в лужах огни.

— Фильм, конечно, дрянь, — отметила Ева, надевая шапочку, — Скажи-ка, ты понял, к чему там бутон? Подмена?

При прощании, пока не в силах оторваться, ерзал губами по ее шее, она что-то ловко и быстро опустила мне в карман куртки — смятое воспоминание, настигшее меня на другой день за завтраком. Подперев рукою подбородок, госпожа Адлер читала журнал. Лицо первостатейной скуластой, помещенной на обложку красотки вступало в ощутимое противоречие с напряженным лицом моей жены. Должно быть, я слишком вольготно развлекался невинным сопоставлением — так или иначе, оторвавшись от журнала, госпожа Адлер взглянула на меня с зорким вниманием. Ее безразличие ко мне — сущая, как выяснилось, фикция; дни и ночи (особенно ночи) моих адовых геморроидальных мук не прошли незамеченными.

— Странно выглядишь, — сказала она, — Ты не думал поменять врача? Этот твой Грохович, кажется, полный профан. Ты ведь говорил с ним, не так ли?

Я ответил, сдерживая ярость, что да, говорил. Что все это глупости, не стоящие выеденного яйца, что организму виднее, как ему справляться с пустяковым несварением (переедание устриц в баре — обычное дело), и раз уж речь зашла о профессиональной компетенции, то на какой отметке в этой системе мер находится тогда психотерапевт госпожи Адлер.

— Я всего только хочу сказать, — жестко резюмировала она, — ты не в том возрасте, чтобы игнорировать тревожные сигналы. Чтобы впоследствии... Но послушай, куда это ты идешь?

Дабы закончить дурацкий разговор, я вышел в прихожую. Подойдя к вешалке, из кармана висевшей на ней куртки вытащил то, что положила туда Ева — тюбик с зеленой полосой, упиравшейся в поставленный на угол квадрат. На него, ровнехонько на угол, торчащий тупым жалом вверх, намеревалось сесть с мазохистским упрямством обезличенное очертание человека, синяя тень дурака-пешехода. Прилагавшийся белый оскорбительный наконечник («для удобного использования в труднодоступных местах» — сообщалось в инструкции), я должен был, «аккуратно расслабившись», поместить в свой анальный проход.