АПТЕКАРЬ /на конкурс/

                «АПТЕКАРЬ» /На Конкурс/
  1.               
Старика  звали  Адольф  Леопольдович  и  он  предлагал  называть себя  - дядей  Адиком.
Вся  его  внешность  излучала  благородное  спокойствие и постоянное дружелюбие.
Длинные  седые  волосы  были  откинуты  назад;  бирюзовые  глаза с  необычайно  ясным  взглядом,  в обрамлении  морщин,  поражали выразительностью  и  умом.
Он  был  немного  похож  на  старика  Эйнштейна,  с  его знаменитой  фотографии,  но  гораздо  симпатичнее. И  его мимика не  выглядела  столь  эксцентричной,  во всяком случае,  он  никогда  не  показывал  окружающим  свой  язык.  Разве  что погрозит  легонько указательным  пальцем  и  смущенно  хмыкнет  при  этом,  словно закашлялся, прикрывая  рот  узкой ладошкой.
Своим  тихим,  чуть  ироничным  баритоном,  потирая  сухие аристократические  руки,  и  время – от  времени смахивая  со скатерти  невидимые  крошки,  он  любил  раскладывать  пасьянс  мыслей  и  воспоминаний  перед  внимательным  собеседником.
Мы  были  соседями  в  обычной  питерской  коммуналке,  где  дядя  Адик  занимал  две  комнаты  из двенадцати,  распределенных  между  обитателями  этого  Ноева  ковчега,  плывущего  среди сырых  балтийских  туманов  в  неопределенное,  на  ту  пору, будущее.  Некоторое  время  приглядевшись,  он  выделил,  наконец,  меня  из  остальных  жильцов  и  однажды,  вступил  в  задушевную  беседу.
Надо  сказать,  что  я  только  недавно  снял  комнату  в  этой  квартире,  занимавшей  целый  этаж  старинного дома,  поступив  в  питерский  институт  архитектуры, ваяния и  живописи  им. Репина - знаменитую  «репинку»  -  и  мне,  на первых порах,  не  хватало близких  людей  поблизости.  Поэтому,  мы  довольно  быстро сошлись  со  стариком,  и  он  стал  доверять  мне,  несколько больше,  чем  остальным  жильцам,  посвящая в  свои  тайны.
-  Вы  случайно  не  знакомы  с  книгами  писателя  Кастанеды? – неожиданно спросил  он  однажды. Отметив  нездоровый вид – учеба,  в последнее  время,  давалась  чрезвычайно  трудно,  - он зазвал меня на  лечебные  процедуры,  при  помощи  чудо-чая.  Я  ответил, что не читал Кастанеду,  и  дядя Адик,  отлучившись  ненадолго,  протянул  мне  книжку  в  потрепанном,  дешевом  переплете,  рекомендовав полистать  ее  на  сон  грядущий.  Он  сделал  особенное  ударение  на  слове – «сон»,  и  внимательно  посмотрел  на  меня,  словно  гипнотизируя  и  затягивая  в  глубину  своих  бездонных,  серо-зеленых  изменчивых  глаз.
Сделав  широкий  приглашающий  жест  рукой,  расположился  в кресле  напротив.
- Я  прожил  интересную  жизнь,  молодой  человек, -  начал он беседу, прикрыв  глаза, словно  вспоминая  события  давно  уже минувших  дней.
Из  его повествования  за  чаем,  с  вкусными  шоколадными конфетами,  которые  он  высыпал  в старинную  китайскую  чашу тонкого  фарфора,  следовало,  что  родился  он,  чуть  ли  не  в позапрошлом веке.
 – А  почему  бы  и  нет? – усмехнулся,  поймав, мой  удивленный взгляд.  - Возраст  штука  вообще  довольно  относительная…  Как-нибудь  мы  подробнее  поговорим  об  этом  –  сказал  он, задумчиво  постукивая  пальцами о стол  по  своей  давнишней привычке.
Во  всяком  случае,  он  помнил  еще  тот  Санкт-Петербург,  с красочными  проездами кавалькад,  сопровождавших  царскую  чету, когда  карета  с  императорским  гербом  выезжала  на  Невский проспект, чтобы  попасть  к молебну -  в недавно отстроенный, сказочной красоты,  храм Воскресения.  Впрочем,  было  тогда  дяде Адику,  по всей  видимости, не так уже много лет, чтобы  его  не интересовали  сладости,  выставленные  в  витрине  под  загадочной  и  манящей  вывеской   «Восточная элегия», что висела над лавкой возле   пересечения  Лиговского  и  Невского проспектов.  Особенно в ассортименте этого экзотического заведения, будоражило  юного Адольфа лакомство, под названием рахат-лукум,  медленно  таящее во рту  и  уносящее  паренька к  вершинам неземного  блаженства.
В  душе  юного  гимназиста закипал  восторг;  картинки праздничного  Петербурга  отражались  в  широко  распахнутых мальчишеских глазах,  за щекой  истекал  соком  ломоть  липкого рахат-лукума, а сердце  радостно  билось.  От  всего  этого  в  голове разрастался  громадный  пузырь  фантастических  планов  на ближайшее и отдалённое будущее.
Мальчика,  который  впоследствии  стал  дядей  Адиком,  уже тогда  обуревала  недетская  жажда  романтических приключений.
Возможно  от этого,  а  может  для  того лишь, чтобы  вдоволь насладиться  любимым  продуктом,  он  и  сбежал  однажды  из дома.  Отправившись  в  Срединную  Азию,  попал  в  услужение  к  самому  Эмиру  Бухарскому, где,  после  недолгого  ученичества, начал свою  карьеру  провизора  при  дворе  его Величества. Одним из  увлечений  в то  время,  кроме собирания рецептов восточной медицины,  стало изготовление  рахат-лукума,  различными способами.  Он  не только  в  совершенстве  овладел  этим искусством,  но  и  значительно  усовершенствовал  процесс, объединив  в  одно  целое  традиции  разных  народов.  Возможно, именно  это  и сблизило  его  с эмиром,  как  известно, большим любителем  сладостей  во  всех  видах. И  если  бы  не Октябрьская  Революция, с последовавшим  стремительным бегством  властителя Бухары в Англию,  то,  как  знать  чем   могла  закончиться головокружительная  карьера  дяди  Адика  в  Срединной  Азии?  А  так,  пик  успеха  -  главный  аптекарь  города  Самарканда, захваченного  красными  в  24  году  и  ставшего  столицей Туркестана.  История завершилась  скандальным  увольнением  и посадкой  в тюрьму  на один год, за  ненормированный  расход опия.  Слава  богу, что   не расстреляли!
Помешала, видимо, молодость  фигуранта, а так же  нехватка медицинских  кадров,  на  тот  момент  времени.
 
- Что же делать, если только это и облегчало страдание раненых? – рассуждал дядя Адик. - Классовые  враги?  Но  они  разве – не живые  люди?
Эти  странные  разделения  и  отличия  между  гражданами,  разных  убеждений,  так  и  остались  непонятными,  до  последних  дней  его  жизни.  Для  него  все - от алкоголика  и  до  партийного  функционера -  прежде  всего,  оставались  людьми  божьими.
Все  эти  чудесные  истории,  я  узнал,  когда  симпатия  дяди Адика  ко  мне, простерлась  чуть  дальше  обычных  пределов. Однажды  он  даже  умудрился  приготовить  на просторной коммунальной кухне  с  полкило  липкого  вещества  отдаленно  напоминавшего по  вкусу душистый рахат-лукум.
– Давно  не  занимался  этим!  -  посетовал он,  разводя руки и  делая  виноватое лицо.
Впрочем,  меня  настолько  растрогали   хлопоты старика,  что  я  с удовольствием  полакомился  этой  стряпней.  И  мне даже понравилось  –  ей богу!
Судьба  распорядилась  так,  что  у  него  совершенно  никого  не было  на  этом  свете.  И,  возможно,  дядя Адик стал  испытывать  ко  мне,  нечто  подобное  родственным  чувствам.  Впрочем,  и  я, проживая  в  незнакомом  городе  и,  оказавшись  один  на  один  с  тоской  и  печалью,  тоже  всем  сердцем  потянулся  к  нему.
В  тесном  коммунальном общежитии  давно  прижилась  легенда о том, что  дядя  Адик,  в  прошлом  аптекарь  на  заслуженном  отдыхе, и  поэтому  регулярно  занимается  с  пробирками  в  одной  из занимаемых   комнат.  И  хотя  сам  процесс  никто  и  никогда  не  наблюдал, но такая уверенность существовала.  Время  от  времени,  он  даже снабжал  страждущих порошками,  которые  замечательно  пахли  и  неизменно  помогали  от  хворей  и  болезней,  сопровождавших  население квартиры  каждую  питерскую  зиму. За  это  его  уважали  и ценили  даже  самые  буйные  и  неудобные  в  общежитии  члены коммуны. Алкоголик  Петрович  постоянно  лечился  травяными отварами,  снимавшими,  тяжелое  похмелье  и  почитал  его  за отца  родного…   А, бывшая  учительница  Римма  Аркадьевна,  всю  жизнь,  преподававшая  обществоведение  и  ставшая,  на старость  лет,  необычайно  набожной  дамой,  каждое  воскресение ставила  за  него  свечку  в  церкви  и  просила  продление  лет, так  как  не  чаяла  жизни  без  его  микстурок,  усмиряющих давление  и  боли  в  груди  и  сердце.
Сам  же  Адольф  Леопольдович  никогда  не  болел  и  был неизменно  бодр  и  приветлив,  несмотря  на  свой почтенный возраст, который не поддавался определению.  Как  это удавалось  – было  одним  из  его  секретов,  который  старик  унес  в могилу,  так  и  не  раскрыв  его  окружающим.

Я  внимательно  прочитал  эпопею  молодого  ученого  Карлоса  в компании  с  таинственным  магом  Хуаном  Матус,  в  пустыне Чипуана-Питек  в  окрестностях  Аризоны,  описанные  Кастанедой, и,  отдав  должное  его  теории  снов,  измененной  реальности,  и месту  силы,  вернул  книжку  дяде  Адику.  Не  могу  сказать,  что  тогда  мне  очень  сильно  хотелось  поменять,  окружающую меня  реальность,  несмотря  даже на  некоторые  трудности  бытия. 
У  меня  был  довольно  сложный  период:  учеба,  романтическое увлечение  одной  барышней,  питерская  зима,  посылавшая  на южный  неприспособленный  к  сырому  климату  организм, миллионы  голодных  бактерий  и  испытывая  на  прочность  иммунитет. 
Как  будто  догадываясь  об  том,  дядя  Адик,  приняв прочитанную  книгу,  протянул  мне  пакетик  с  розовым порошком,  порекомендовав  на  прощание,  разводить  содержимое в  стакане  теплого  молока  и  каждый  раз  пить  напиток  перед сном.  Что  я  и  сделал  в  ближайший  вечер.  Снадобье подействовало.

...Испытывая необычайную жажду, я брел по пустыне Чипуана-Питек, взбираясь на склоны, поросшие бурой травой и зарослями чаппараля. Я знал, что ищу особую траву, которая должна принести мне небывалое счастье. Я торопился и потому не обращал внимания на терзавшие меня муки.
 –Это замечательная трава и ты должен доставить ее мне. Непременно найди - она растет на том холме у края горизонта, куда скрывается вечернее солнце. Дождись, когда солнце начнет плющиться о гору и беги к ней что есть силы. Ты должен сорвать ее до заката, эту траву - шептал мне в ухо знакомый голос.
- Не забудь попросить у нее разрешения;  поблагодари за оказанную услугу и подаренную тебе благодать!
Скажи ей, что впоследствии и ты накормишь землю, которая питает всех нас,  своим телом, как положено в этом мире!

Проснулся я рано утром - бодрый и совершенно выздоровевший. Мне хотелось срочно бежать куда-то, и обязательно сделать что-нибудь необычайное сегодня. Я чувствовал себя, словно заново родился на свет божий.
Сев на край кровати и протерев заспанные глаза, вспомнил ночной сон. Я спешил к какой-то горе, поросшей красной травой. Мне нужно было сорвать ее и отдать старику, сидящему под деревом, спиной ко мне. Когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, я сделал это.
Я вернулся к старцу, закутанному в темный плащ, и протянул пучок, который успел собрать, повинуясь его приказу. Не оборачиваясь, он протянул мне чашу с необыкновенно свежей и вкусной водой.
- Ты сказал ей спасибо? – глухо произнес он.
- Да, Мастер.
- Положи на землю и уходи – сказал старик, показывая рукой на то место, куда должна была лечь сорванная трава.
- Поторопись! Если не успеешь до наступления ночи, то навсегда останешься здесь! А ты еще не готов к этому, друг мой!
 
Мне был знаком его голос, и очень хотелось узнать кто же он – этот старец? Хотя я примерно догадывался, каким будет результат.
Словно некая могучая сила принуждала меня остаться, не выпуская из этого необычного сна…
Я протянул  руку, но  старик уже растворился в сером тумане, словно его никогда и не было здесь. Только голос продолжал гудеть в моей голове тяжелым набатом – Уходи...  Уходи... Уходи!
 С трудом, оторвав ногу от вязкой почвы, я сделал шаг, затем следующий,  и тотчас проснулся.
Когда я на скорую руку позавтракав, пробирался по коридору, чтобы отправиться на учебу, навстречу мне вынырнул из своей комнаты дядя Адик. В его взгляде было что-то необычное, казалось, будто  старик возбужден  и  смущен  одновременно.
– Спасибо! - сказал он и, вдруг, горячо и порывисто пожал мою руку.
– За что, дядя Адик? - удивился я его необычной утренней горячности. Насколько я знал, он был не большим любителем вставать слишком рано. А тут вскочил не свет ни заря...
Жмет руку, говорит спасибо, а от самого веет жаром, словно из печи. Неужто заболел?
- Вы в порядке?- спросил я его голосом стандартного американского киногероя, которому нечего особенно сказать своему собеседнику.
- А ты? – тихо переспросил он, снова глубоко заглянув мне в глаза.
- Не порезался травой? – Впервые, за все время, он обратился ко мне на - ты.
- Какой травой? Вы о чем? – я уже успел совершенно забыть свой сон.
 Он загадочно улыбнулся и словно ненадолго растворился в утреннем воздухе,  - внезапно упавший из окна поток роскошного солнечного света накрыл его с головой, сделав невидимым.

Я опаздывал в институт и потому, решил не обращать особого внимания на все эти странности.
Весьма бесцеремонно повернулся и рванул к выходу, не дожидаясь новой материализации, необычного, в это утро, дяди Адика, возле себя.

- Чудит старик!  - подумал я, выбегая из подъезда и догоняя вагон трамвая, стараясь на ходу уцепиться  за его поручень.
- Какое, однако, прекрасное утро! И нужно обязательно… Непременно нужно объясниться сегодня с Наташкой! - продолжал лихорадочно думать я, протискиваясь сквозь плотную массу угрюмых и сонных пассажиров с самого утра заполнивших окружающее пространство. Почему-то именно в этот день мне, наконец, поверилось, что все у нас теперь будет хорошо.
Вернувшись поздно вечером, я застал на кухне почти всех жильцов коммунальной квартиры с унылыми осунувшимися лицами.
- Старик умер! – сказал Петрович глухим голосом, смахивая слезу и шмыгая багровым распухшим носом.
На фоне ночного окна мелко вздрагивали плечи Риммы Аркадьевны.
Она повернула ко мне свое заплаканное лицо.
- Идите, попрощайтесь с ним! – требовательно произнесла она сквозь слезы, театрально взмахнув платком, с которым, казалось, не расставалась никогда.
Старик, оказывается, давно подготовил свой уход: заказал гроб и заранее оплатил похороны, не указав, правда, точной даты.  И вот теперь, облаченный в строгий костюм,  лежал в скромном гробу, в одной из комнат, сложив на животе сухие руки, и уставив  осунувшийся  дворянский  нос в потолок. Мне показалось, что  только сейчас, - перед моим приходом, - он торопливо прикрыл глаза, едва успев спрятать  свою лукавую улыбку в уголках рта.
Подойдя ближе, я слегка поклонился, вглядываясь, в такой  знакомый, и ставший почти, родным силуэт.
– Прости меня, дядя Адик. –  выдавил я похолодевшими губами. – Не успели мы с тобой, как следует поговорить…
И тут легкая усмешка вновь словно бы пробежала по его лицу, еще секунду назад окончательно скованному печатью смерти.
 - Мы еще встретимся! - услышал я в ушах легкий шелест, словно трава колыхнулась на холме, повинуясь порыву внезапно налетевшего ветра.
Ощущая невольный ужас, и пятясь, я покинул комнату, где странный старик готовился покинуть этот мир, отправляясь в свое последнее странствие в неизведанное.

-Существует множество миров - они словно оболочка луковицы располагаются вокруг сердцевины…  Для мага мир людей лишь описанная реальность и однажды остановив мир, он легко переходит в другую сущность – вспомнились мне слова Хуана Матус.
- Я не волшебник,  я только учусь – произнес старик шутливую фразу из известного фильма, когда я спросил его о чем-то, недоступном моему  пониманию, после прочтения книги.
 - Всего лишь простой советский аптекарь на отдыхе - добавил он, лукаво улыбаясь, своим мыслям. Смахнув невольную слезу, он продолжил разрезать «злую» луковицу, предназначенную украсить праздничный салат, для  очередных  коммунальных посиделок.

               
2.

Бледно-розовое утреннее солнце сочилось сквозь огромные витражи рисовального класса, едва прикрытые шелковыми занавесями, медленно, будто капля, за каплей проникая в помещение. За стеклом в далекой дымке, угадывался золоченый шпиль Адмиралтейства, утонувший в  Неве. Январское марево накрыло город влажным и сонным,  белоснежным покрывалом  зимы.
Нанося на лист ватмана, приколотый к мольберту, аккуратные, расчетливые штрихи, я думал о Старике. Именно так я стал в последнее время называть покойного Адольфа Леопольдовича,  незабвенного дядю Адика.
Голова Вольтера, стоящая на задрапированном темным бархатом подиуме, напомнила мне о нем. Все эти чудаковатые небожители: Вольтер, Сократ, Эйнштейн, Пикассо, а еще Чарли Чаплин, Махатма Ганди…  Вся эта высоколобая банда – они знали о нашей жизни нечто такое, что недоступно простому смертному. Старик, видимо, относился к их числу. Возможно, он тоже присоединился к этой  компании, взирая на покинутый мир из неких недоступных нам пока сфер.
Чем больше времени проходило со дня его смерти, тем больше я думал об этом.
Он завещал мне свои комнаты, поставив условие, чтобы я не заходил в одну из них, до определенного срока. Все это было прописано в завещании, которое торжественно зачитал, прибывший однажды в  наше коммунальное царство пожилой нотариус, похожий на большую важную крысу в круглых потеющих на носу очках. Поправив воротник строго сюртука, обильно присыпанного перхотью, он огласил последнюю волю усопшего, заставив  всех  присутствующих расписаться в итоговом документе.

По сути, я был единственным его наследником.
Жильцы  беспрекословно подчинились, и лишь богобоязненная Римма Аркадьевна пыталась кочевряжиться, выторговывая себе хоть малую толику от стариковского наследства.
-Я его так любила! Так любила! Как, отца, родного… –  канючила она, рыдая и  сморкаясь в огромный хлопчатобумажный платок с которым не расставалась никогда.
 Чтобы не доводить женщину до греха, я обещал подарить ей персидский ковер, лежащий в гостиной покойного. Мне было жалко отдавать этот экспонат, возможно помнящий самого эмира Бухарского, но больше никаких особенных ценностей у старика не обнаружилось. Возможно, что-то хранилось в той, что была под замком?
Не став придавать большого значения особому условию, я в первый же день  решил проникнуть в таинственную комнату, долго подбирая ключи, но дверь не хотела открываться, тревожно скрипя и выгибаясь, словно рассерженная сквозняками кошка.
 В конце концов, пришлось оставить эти  попытки, тем более, что неприятное  чувство заползало  в душу, после каждого из моих напрасных усилий.
Будто кто-то укорял за это желание нарушить договор. Да и ненормальная  дверь внушала смутную тревогу.
Вместе со скромным хозяйством, мне досталась в наследство и библиотека Старика. Кроме беллетристики в ней были книги по химии, философии и истории. Целую полку, занимали труды, посвященные оккультным наукам. Наверное, какая-то литература, была  и в секретной комнате. Я предполагал, что там должна находиться  лаборатория, при помощи которой, производились таинственные опыты, но об этом можно было только гадать. При жизни мне не довелось побывать в ней ни разу. Несмотря  на  любезность, Старик был довольно тверд в однажды установленных правилах и всякий раз, когда я бывал у него, задергивал тяжелую штору, ведущую в соседнее помещение, если дверь оказывалась неприкрытой.
- Когда-нибудь, я расскажу вам о тайнах этой комнаты - говорил он, пресекая мое любопытство - Идемте лучше пить чай.
Не успел. А может быть, и не собирался вовсе!
Он продолжал жить в ней - вот в чем дело! Просыпаясь ночами, я слышал скрип половиц и странные вздохи, доносящиеся из комнаты. Из щели под дверью лился голубоватый свет, и было неясно - то ли луна заглянула в окно или это Старик зажигал внутри лампаду, чтобы продолжить свои таинственные незавершенные опыты.
Я прислушивался к этим звукам, но, как, ни странно, они не тревожили меня. Напротив -  его незримое присутствие действовало ободряюще, словно я вновь, хотя бы ненадолго, вернул потерянного  друга.
И все-таки мы встретились вновь! Он навестил меня, однажды, в очередном «вещем» сне. Я оказался возле того самого холма, поросшего бурой травой.
Только теперь солнце находилось в зените, поливая окрестности ровным светом, пронизывающим  листву, заставляя ее вспыхивать  роскошным багрянцем.
Он предстал передо мной в образе огромного черного ворона, говорящего  голосом Старика и обладавшего его характерными повадками.
В ожидании, он прохаживался по холму, отбрасывая длинную тень, живущую своей, отдельной жизнью. Она мимикрировала, то, зарываясь в листья, то снова струилась по поверхности, словно пестрая змея, играя последними красками осени. В этом мире время, по-видимому, слегка отставало от нашего, реального, где уже вовсю хозяйничала зима.
Было непонятно - почему я  знал, что это именно он? Такая уверенность возникла сразу же, как только я увидел Чёрного Ворона.
- Рад видеть тебя! – обратился ко мне Старик, лишь только мы приблизились друг к другу.
- Я тоже - сказал я,  невольно потянувшись к нему. Мы обнялись, и он похлопал меня по спине своим жестким крылом. От него на удивление приятно пахло, словно он недавно чистил свои перья душистым ландышевым мылом.
- Зови меня Карл-5 - здесь все зовут меня именно так. Он посмотрел сверху вниз и ухмыльнулся знакомой, немного застенчивой улыбкой.
- Видимо есть и другие Карлы?- спросил я, чтобы поддержать разговор.
- Да в том числе известный тебе Карл Маркс - он называет себя Великим, хотя в домовой книге числится, как Карл-2. Препротивная личность – доложу я тебе - Постоянно важничает и ворует пищу из общей кормушки. - Кроме того, любит цитировать сам себя. Противнее него только Ленин. Даже Сталин и Гитлер – душки по сравнению с этими двумя.
- А кто у вас еще числится из великих?
Много… Много всякого народу. Можно устроить себе любую компанию на выбор. Но это не главное – он махнул крылом, словно отгоняя назойливых мух.
- Я, например, дружу с Наполеоном, он не курит и при этом, прилично играет в шахматы.
Мы помолчали.
- Я рад, что ты грустишь обо мне.
- Уже меньше – признался я.
- Это нормально – он понимающе коснулся меня кончиком крыла.
- Зря ты отдал этой сквалыге  персидский ковер – сказал Старик через паузу.- Она его не заслужила... Кроме того, это не совсем обычный ковер… На нем можно летать по воздуху,  представь себе!
Я, нужно сказать, немного устал от этого несвойственного нашему миру  бреда, - в виде ковров-самолетов и играющего в шахматы Наполеона…
Даже во сне это заметно напрягало. Наверное, с непривычки.
- Не знаю – она сказала, что любила вас. - Как отца… - Я попытался немного сместить акценты.
- Любила? Оставь! – он рассмеялся гортанным смехом, переходящим в злобное карканье, и от избытка чувств даже замахал сразу обоими крылами, словно собирался взлететь.
Мне показалось, что в зазеркалье у Старика немного испортился характер, - наверное, повлияли естественные в его возрасте трудности адаптации?
- Важно  то, что она про меня думала...  Если бы ты знал – какие это были гадости!- продолжал ворчать он.
- Люди очень часто говорят одно, делают другое, а думают третье. Впрочем, это почти аксиома. Общее место…  Здесь, тоже не лучше!
- Хочешь полетать? – спросил он неожиданно.
- Конечно!
Не без труда, я взобрался к нему на спину, для этого Ворону пришлось изрядно наклониться, и мы полетели. Мигом перемахнули через холм с красной травой и устремились к городу, видневшемуся вдалеке неясным силуэтом. Ветер свистел у меня в ушах, но это не мешало нашей беседе. Его голос звучал в моем сознании, так, будто в ухе появился радиоприемник, настроенный на специальную  волну.
Подлетев к городу Старик, он же -Карл-5, начал медленно планировать, кружа над строениями внизу. Это был странный город, нужно отметить. Казалось, в нем не было никакой архитектурной логики - он словно рос из земли, повинуясь скорее биологическим, нежели инженерным законам. Он немного напомнил  мне творения Великого Гауди. 
И его населяли существа, очень мало напоминающие людей. Это было скопище жуков, бабочек, крыс и гигантских тараканов, ведущих, судя по всему, вполне цивилизованный образ жизни, если так можно выразиться. Они куда-то спешили, читали газеты и прогуливали своих детей.
- Это - первый уровень. Здесь тоже существует своя иерархия – прозвучал в голове голос Старика.- Я обитаю в третьем – это немного дальше. Сделав крутой вираж, он повернул на юг, при этом, я чуть было не свалился с его спины, едва успев схватиться за перья.
- Как поживает твоя девушка?- спросил он, усердно размахивая крыльями.
- У нас все хорошо, спасибо!
- Я хочу сделать вам подарок – сказал он и в моем сознании вспыхнул улыбчивый смайлик на фоне стилизованного силуэта Эйфелевой башни, как на экране компьютерного дисплея. Потом я увидел непонятную пиктограмму и набор цифр, которые мне предлагалось запомнить.
Не знаю, почему он передумал показывать мне свое жилище, но на этом наше  путешествие внезапно прервалось. Может быть, закончился некий лимит времени, отпущенный для свиданий в этом загадочном мире?
 Я очнулся в своей постели, размышляя, каким образом в моем сознании могли возникнуть подобные видения. Хотя чего только не случается во снах, изнуренного учебой студента?
Уже окончательно проснувшись, и глядя на себя в зеркало, я, двигая зубной щеткой во рту, подумал о том, что все-таки, это был непростой сон. Старик явно пытается установить со мной своеобразный контакт. Он все предвидел заранее/даже гроб для себя заказал накануне смерти!/ и когда давал,  для прочтения,  книгу Кастанеды, - наверняка предполагал, что эти знания пригодятся мне в ближайшее время.
Что там у него  сказано о снах? У этого странного писателя, спрятавшегося от Человечества в горах Южной Америки./ Может быть, и не было никакого Кастанеды. Очередная  «уловка №6»?/
…Сны это  измененная реальность, возникающая в сознании. Если научиться управлять ими, то можно преодолеть  «врата бесконечности» и попасть в другие миры. Для этого нужна особая энергия – утверждает Кастанеда.
-Значит, Старик умел не только накапливать эту энергию, но и делиться ею при желании?
Возможно, он даже синтезировал вещество при помощи которого, можно управлять снами? Я вспомнил про розовый порошок с которого и начались чудеса в моей жизни.
Ответ на это я рассчитывал получить во время очередного путешествия. Может быть, удастся встретить там Карла-5 еще раз, и спросить его, наконец, обо всем напрямую?
Возле входа в академию меня ждала встревоженная Наташа.
- Ты где пропадал?
- Я нигде… Я был дома. Спал, чистил зубы. Сидел на горшке, в конце-концов... Что тебя еще интересует, родная?
-  Смешно. Мы расстались в понедельник – сегодня среда! Хочешь сказать, что все это время ты чистил зубы и сидел на горшке?

Я звонила тебе – ты не отвечал!
- Я озадачено посмотрел на календарь, встроенный в циферблат часов – Да, действительно, в этот раз, я потерял целые сутки, путешествуя в страну сновидений.
Пришлось обо всем рассказать Наташе. Когда она, наконец, поверила мне, то ее всё это привело в необычайное возбуждение.
- Круто! – заявила она в своей обычной манере. – А давай, организуем совместное сновидение в Париж… Или Америку!?
- Наташа была в общем-то девушкой неглупой… Но, иногда ее, как и всякую молодую барышню новой формации, слегка заносило.
- Наташа, а ты вообще думаешь о том, что ты женщина и тебе еще рожать и все такое?
- А при, чем тут это? – сразу же начала заводиться она, в очередной раз, подозревая во мне сексистские наклонности и гендерное чванство.

 – Мол, чем мы девушки - от вас мужиков отличаемся?  Поди, ей объясни, что кое-чем, все-таки, отличаются - одни от других. И весьма существенно, при этом! Бесполезно спорить…
- А притом, что если я не вернусь оттуда, то это еще полбеды,- осеменителей хватит с лихвой! Я постарался перевести проблему в иную плоскость - А вот  твое отсутствие в неплотных рядах вполне половозрелых девиц, может пагубно сказаться на нашем народном хозяйстве. Ухудшит демографию и всё такое… Андестенд?
В общем, мне удалось частично убедить ее, и на сей раз отвести подозрения в моем перманентном, как она считала, мужском шовинизме. Решили, что пока будем экспериментировать на мне. А там - как фишка ляжет.
 
                3.
Между тем, истек указанный срок и дверь в таинственную комнату, наконец, поддалась моим усилиям. Как только часы,  показали полночь, ключ свободно провернулся в замочной скважине, и магическая черта была легко преодолена.  Надо сказать, что ничего особенного я там не обнаружил - даже химической лаборатории не оказалось. Стало даже  немного странно:  с чего я взял, что она там была? Только оттого, что из этой комнаты выносились порошки и микстурки? Да еще иногда слегка пахло серой и фиалками? Смешно! Вполне возможно, что свои опыты Старик делал за пределами нашего мира – там, где на холме «четырёх ветров»  растет  красная трава...
Комната, впрочем, оказалась гораздо больше, чем я ожидал. Тут тоже таилась определенная загадка. Наверняка не последняя.
Посередине стоял массивный дубовый стол, накрытый бархатной скатертью,  глубокого бордового оттенка.  В центре размещалась тяжелая хрустальная ваза с высохшим, но не увядшим, а как будто бы  нарисованным  акварелью, по мятой бумаге, букетом чайных роз; на стене тикали, украшенные резьбой старинные часы. Со смерти Старика прошло ровно сорок дней - и кто же интересно заводил их? Еще одна загадка. Пахло ладаном с легкой примесью ванили и корицы, будто здесь недавно служили молебен и угощались сдобой. Все это было более чем странно и наводило на размышления.
По  двум сторонам от двери стояли старинные кресла, а в дальнем углу, неподалеку  от окна диван,  того же  стиля,  что и остальная мебель. У Старика определенно был вкус и возможность приобретать старинные вещи. Видимо,  тут, на диване,  он и спал, укрывшись шерстяным пледом,  аккуратно сложенным  теперь в изголовье.
Одну из стен занимал чудесный гобелен, изображавший сцену рыцарского боя. Что-то  из истории столетней войны? Нужно будет порыться в каталогах. Вполне возможно, что вещица имеет антикварную, или даже историческую ценность.
В комнате царил легкий полумрак, поэтому я не сразу разглядел белый листок бумаги, придавленный  резной  шкатулкой  темного дерева, стоящей на комоде. Это было адресованное мне письмо.
Я подошел к окну, разглядывая пляшущие буквы.
«Дорогой, Марк, писал мне дядя Адик,  нетвердой уже рукой. Может статься, что мы не увидимся никогда, но это ничего не значит – ибо…  Душа человеческая никуда не исчезает,  а лишь совершает  очередное путешествие в другие миры.
Я соби