Ёлочка у каждого своя

Проснулся он сегодня в радостном настроении: близился Новый год, пожалуй, любимый его праздник после Дня благодарения. Можно было украсить дом и устроить настоящий праздник живота. Изысканный, с потрясающими деликатесами, приготовленными собственноручно — всё как он любил.

Вот уже пару недель он мастерил оформление для высоких окон, роскошных перил из красного дерева, облицованного чёрной майоликой с изображением оленя камина и, конечно же, ёлки. Дотошно, уделяя внимание каждой детали — так, как он умел.

Он вообще обожал ювелирную работу, никогда не ленился, предвкушая её совершенство. Филигранно вытачивал узоры на будущих ёлочных шарах и мастерски сплетал горстки светящихся лампочек в образцовые гирлянды.

Он ни за что не доверил бы эту работу другому мастеру, потому что никто бы не смог так точно прочувствовать его желания, понять и, тем более, воплотить его высший замысел. Никто бы не посмел работать с манящими первозданной красотой материалами. Никто кроме него.

И вот настал тот самый день, когда основные приготовления закончены и можно наконец расставить и развесить всё по строго определённым местам. Вдоволь налюбоваться своими творениями и приняться за главное: сервировку стола и приготовление праздничного ужина.

***

Он был очарован тлеющими зрачками углей, потрескивающих в камине. Тихонько подпевал им, мягкой поступью приближаясь к зелёному, всегда колючему дереву, чей труп раз в году становился символом нового начала, порой, даже новой жизни.

Много ёлок повидал Майлз, но эта была не такой как все. Она привлекала и отпугивала одновременно, источала необычный аромат. Вроде бы, давно знакомый, но, если принюхаться, совсем иной, с лёгким флёром чего-то сладковато-пряного.

Майлз решил подойти поближе. Потом — ещё ближе. Природное любопытство вело его вперёд, затмевая другие инстинкты. Ёлка мерцала, шарики с открытыми ртами медленно крутились, манили, завораживали, устремлялись пустыми взорами прямо вглубь всего живого. Пронизывали и выворачивали. Ну как тут устоять?

Майлз лишь хотел дотянуться, соприкоснуться с этой красотой, узнать, из чего она сделана, и утолить свою ненасытную исследовательскую жажду. Но что-то вдруг надломилось и хрустнуло. Накренилось, покатилось и шумно, грузно рухнуло.

Майлз взъерошился и бросился наутёк, к той щели в двери на террасу, которая позволила ему стать гостем в чужом доме, пусть и незваным.

Щель звонко захлопнулась. Человек, примчавшийся с кухни с разделочной доской и ножом, преграждал путь и, с дьявольски холодным спокойствием, оценивал масштабы бедствия.

Майлз рванулся к лестнице.
— Я поймаю тебя, мышь, — услышал он чёткий, брошенный в спину шёпот. — Ты пожалеешь, что пришёл без приглашения. Этот шёпот, лишённый даже толики гнева, пробирал до костей. Как мороз, с которым кот никак не мог подружиться после того, как дом его хозяев сгорел. Те, кого он считал своей семьёй, переехали в другое жилище, а его забыли. Оставили, предали, не дождались. Или он просто в ту апрельскую ночь слишком долго гулял сам по себе.

Шерсть упрямо дыбилась, сердце сжималось и бешено билось о рёбра, словно крича:
— Беги! Прячься!

Но бежать было некуда. На ступеньках уже гулко отражались неторопливые шаги хозяина дома. Он насвистывал какую-то незамысловатую песенку и, кажется, на ходу затачивал нож.

***

Ёлка была поднята и повторно наряжена. Большие и поменьше черепа вновь повисли на размашистых ветках. Чуть заметно покачиваясь, они смотрели тёмными глазницами в беспросветную даль, беззвучно кричали разинутыми ртами с ровным, покрытым лаком рядом зубов. Одни головёшки были причудливо покрашены и разрисованы, другие — украшены перьями или цветами, а третьи «хвастались» витиеватой, тончайшей резьбой, на которую мастер потратил особенно много времени.

Все они стали частью больного замысла и непоколебимой вседозволенности. Все они были подлинниками, кропотливо подобранными в течение года. Все они были избранными, приглашёнными на бал извращённым мозгом палача, проводника смерти.

Лектор, вынужденный переделывать то, что уже было сделано им идеально, намотал на ёлку кишку-гирлянду и поправил пятиконечную звезду-кисть. С минуту поглядел на свой злой гений — и, весело напевая лишь одному ему известную новогоднюю песенку, вернулся к кухонным заботам.

Черепа украсят ель,
Органы пойдут на стол.
Лектор варит колбасу,
Ароматов полон дом.

Ты мной убит,
Вырван из плена обид
Сок пускай, ну, давай, ну, давай, ну!

Раз — и кисть отсечена.
Два — упала голова.
Три — вся кровь твоя стекла,
Хэй, и ты — моя еда!

Отбиваю вновь и вновь
И тебе пускаю кровь.
Вот из лёгкого парфе,
Я готов вкусить уже-е-е!

***

Спустя какое-то время камин украсило чучело чёрного кота, идеально вставшее под висевшими на стене массивными оленьими рогами.