Сказка об Иване Нормальном

 

— Пап, ты куда? Думал, я забуду про сказку?

Папа, собиравшийся было уже щёлкнуть выключателем и впустить в комнату ночь, замер у двери, потом очень-очень тяжело вздохнул (не по-настоящему, конечно), повернулся к спрятавшейся под необъятным пуховым одеялом — только глазёнки торчат — дочке и сказал:

— Татка, вчера же сказку читали!

— Вчера — вчера было. А сегодня как я без сказки засну? — спросила Татка и насупила бровки.

— Ладно, ладно, — сдался не так уж и сильно сопротивлявшийся папа и подошёл к кровати. — Двигайся тогда давай. Кыш-кыш!

Радостная Татка юркнула на краешек постели, а папа бухнулся рядом, отчего девочку подбросило в воздух.

— Какая ты худющая! — удивился папа, устраиваясь поудобнее. — Так, как-нибудь, брякнусь на кровать, а ты в окошко вылетишь! Придётся бегать под окнами, ловить, пока тебя ветер как пушинку туда-сюда носит.

— Не вылечу! — засмеялась Татка, а потом выжидающе посмотрела на папу и протянула: — Ну-у-у-у?..

— Сказку, значит?

— Сказку.

— А про что?

— Давай про... — девочка на секунду задумалась. — Хммм... Про Ивана!

— Дурака? — уточнил папа.

— Про дурака вчера было. Давай сегодня про нормального.

— Про нормального, так про нормального. Дай-ка мне секундочку.

Папа положил руки под голову, закинул ногу на ногу и стал внимательно рассматривать потолок, будто читая с его белого полотна невидимый Татке сказочный текст. А потом прокашлялся и начал свой рассказ:

— Давным-давно, когда ещё не было на свете ни тебя, ни меня, ни даже бабушки с дедушкой...

— Тыщу лет назад? — перебила девочка, и папа, нахмурившись, цыкнул:

— Ты, давай, не перебивай. Чуть поменьше, чем тыщу. Так вот, давным-давно в далёком-далёком Царстве жил да был на свете Иван.

— Не дурак?

— Не дурак. Но и не гений. Самый обыкновенный. У него даже фамилия такая и была — Нормальный. Жил он, значится, и был в одном доме с мамкой, папкой, бабушкой, дедушкой, тремя братьями, тремя сёстрами, кошкой, собакой и морской свинкой.

— Тесно же!

— Очень! Ещё и рты у всех есть, все кушать хотят. И поэтому, как подрос Иван, сказал ему папка, что пришла пора дом отчий покинуть, своей жизнью зажить. Пригорюнился Иван, да делать нечего. Собрал он рано утром вещи свои в платок, завязал его в узелок, закинул узелок на палку и пошёл из дома куда глаза глядят. А точнее — по единственной дорожке, что из деревни их убегала. Шёл и думал: «Бедный я, несчастный! Как мне теперь быть? Где мне теперь жить? Один я остался на белом свете!». Горевал он, плакал, а ноги идут, ведут его куда-то. К жизни новой, к жизни страшной. И шёл он с самого утра и до самого вечера. Только когда солнышко собралось за лес прятаться, наткнулся он на избушку, и подумал: «Не хочется в лесу ночевать, страшно. Волки там, медведи, ежи жутко топают. Попрошусь переночевать».

Постучал он в дверь — и тишина в ответ. Постучал ещё раз — снова тишина. Постучал в третий, и услышал, как ругается кто-то из избушки:

«Ух, кого там нелёгкая принесла? Кто там стукает? Кто там брякает?»

Испугался Иван голоса грозного, но в ночном лесу ещё страшней остаться, поэтому отвечал:

«Ночь крадётся, вот-вот из-за деревьев выползет. Пустите путника переночевать!»

Помолчали за дверью, а потом услышал Иван шаги в избушке, ближе всё и ближе. Скрипнул засов, звякнул крючок, открылась дверь. А на пороге старичок стоит. Махонький-махонький — с тебя ростом. Седой, волосатый, лохматый, бородатый. Нос огромный, с горбинкой. Смотрит хмуро на Ивана снизу вверху, бровями густыми шевелит и говорит:

«Не могу тебя пустить. Дом у меня крохотный, а живу не один. Негде тебя положить».

А Иван взмолился:

«Пусти, дедушка! Хоть куда положи — и у двери спать могу, охранять вас буду! Не оставляй в лесу только!»

Задумался старичок, захмыкал. Запустил ручку свою в гриву седую, чешет голову. Говорит:

«Так уж и быть. Заходи. На полу тебе постелем. Но условие у меня одно».

«Какое, дедушка?» — спросил Иван.

«Если хоть прикоснёшься к жене моей — не жить тебе».

Усмехнулся Иван про себя, подумал: «Больно мне твоя старуха нужна». Но сам говорит:

«Хорошо, дедушка. Не прикоснусь».

Зашёл Иван в дом и ахнул. Снаружи избушка маленькая, захудаленькая. А внутри — дворец-дворцом! За дверью уж темень зубами клацает, а в доме как днём светло — свечи всюду, огонь трещит в камине. Кресла по углам, диваны мягкие, каких Иван не видал никогда, стол с резными ножками. На стенах портреты висят, с которых на Ивана зло бородачи разные носатые смотрят. И это только одна комната! А старичок, пропавший куда-то на мгновение, уже вернулся, кинул на пол покрывало шерстяное, прямо к порогу дверному, и говорит Ивану:

«Вот здесь спать будешь. Услышу, что по комнате ходишь-бродишь — убью. В комнату попытаешься зайти — убью, водицей живой полью и снова убью. К жене моей прикоснешься — бесконечно умирать будешь».

Обидно стало Ивану, что вокруг столько мягкого, а его, будто псину, у порога кладут — хоть сам туда и попросился, но не сказал ничего. Расстелил себе покрывальце, положил узелок под голову, хотел хозяину ночи спокойной пожелать, а тот уже как испарился. Зажал Иван в руке палку, на всякий случай, глаза закрыл и уснул тут же — так устал за день пути.

Но посреди ночи проснулся. На новом месте чутко, всё же, спится. Слышит — шаги, будто, какие-то. Приподнял голову, оглядел комнату — темнота! Погасил старичок, видно, свечи.

«Показалось», — подумал.

Лежит, слышит — снова шаги. Уже ближе. Снова огляделся. Снова ничего. Прислушался — тишина.

Лежит Иван, заснуть пытается. И чувствует — кто-то его за большой палец на правой ноге трогает.

«Мыши, что ли?» — подумал, и ногой дёрнул.

Минута прошла. Чувствует, кто-то его за коленку щупает. А рука-то человеческая. Страшно стало Ивану. Думает: «Первый день как из дому ушёл, неужели сразу же и погибну?»

А ладошка по ноге Ивана вверх плавно заскользила, в штаны к нему нырнула, начала гладить там, где Ивана ещё не гладил никто никогда. Зажмурился Иван так крепко, как мог. Жутко глаза открывать — вдруг это старик его трогает. А рука всё чаще в штанах его шебуршит. Минуту шебуршит, две — не выдержал, застонал Иван...

— Пап, а почему он застонал? — спросила удивлённая Татка. Но папа не слышал и продолжал:

— Решился Иван, открыл глаза. И ахнул — никогда такой красоты он не видел. Сидит рядом с ним девушка, красивее каких на свете нет. Щёчки гладкие, губки мягкие, носик маленький, а в глазах её большущих свет лунный из окна огоньками пляшет. Только Иван рот открыл, спросить — кто же она, но девушка прижала палец к его губам и прошептала:

«Тише, Ванечка. Одна ночь у нас с тобою всего. И не увидимся никогда больше. А я столько лет тебя ждала».

Хотел он узнать, откуда девушка знает его имя, но та уже задрала подол своего сарафана, стащила с Ивана штаны и села на него. И застонали оба сладко-сладко...

— Пап, я не понимаю: а зачем она на него села?

— Но недолго им хорошо было, — не останавливался папа. — Грохнула дверь, зажглись свечи сами по себе, запылал огонь в камине, и увидели они в дверном проёме старичка — хоть и маленького, но грозного. А в руках у него топорик. И кричит старичок, на визг срываясь:

«Вот вы как с моей добротой! Пожалел я тебя, шайтана, спас от клыков волчьих да когтей медвежьих! В дом свой пустил! Часу не прошло — хорош, подлец! — к жене моей полез! А ты, Василиса, змея подколодная! От холода тебя спас, от голода! Хлеб дал, кров дал, сердце своё отдал, а ты — на первый попавшийся х@й запрыгнула!»

— На кого?..

— А Иван с Василисой уже на ноги вскочили. Иван штаны подтягивает, а девушка кричит:

«Не могу я так больше жить, Ваня! Спаси меня, родненький! В плену меня Зейналабдин держит! Украл меня, маленькой ещё, от всех, кого я любила, спрятал здесь и держит рабыней! Я солнышку только через окошко радуюсь! По травушке босиком сто лет не бегала! Людей других, кроме него, не вижу! Спаси меня, Ванечка! Убей эту тварь е@учую!»

— Какую тварь?..

— Схватил Иван палку, а старичок уже на него несётся, визжит, топориком размахивает. Подбежал, махнул топором — увернулся Иван. Снова замахнулся — и опять Иван избежал удара. Попытался старичок снова ударить, но Иван уже нагнулся, схватил топорик за древко, вырвал из рук визжащего Зейналабдина и метнул в сторону, вонзив в стену. Взял Иван старичка за шкирку, поднял на уровне лица своего да как заорёт рыком нечеловеческим:

«И не стыдно тебе, гнида нерусская, девочек чужих воровать и в неволе держать?!»

— Пап!..

Визжит старикашка, пищит, ни слова разобрать нельзя. Поднял Иван его над головой, замахнулся и ка-а-ак @бнул головой об угол стола!

— Папа!

— Обмяк сразу Зейналабдин, а Иван подошёл к камину и кинул тельце его в огонь жаркий. Затрещало пламя, приняло жертву. Стоит Иван, смотрит, как пожирает жар злобного старика. В комнате запахло, будто свинью палят. И вдруг руки обвились вокруг ивановой шеи — обняла его Василиса. Повернулся к ней Иван и слились они в поцелуе. И стояли так они, растворяясь друг в друге, и оба не могли счастью своему поверить. Всю ночь бы так стояли — да больно ярко аромат мяса жареного наполнил комнату. Забурчало у Ивана в животе.

«Мой ты герой, — сказала Василиса, оторвавшись от ивановых губ, — есть захотел. Садись, отдыхай. Сейчас я стол накрою. Завтрак у нас с тобой ранний будет, праздничный».

«А этот?..» — спросил Иван.

«Пусть догорает. Такова судьба. Добрые молодцы всегда находят своих красавиц, а свиньи сраные — в огне горят».

— Пап, какие ещё свиньи?!

— Подожди, я закончил почти. И зажили Иван с Василисой в этом доме, забыв Зейналабдина, как сон страшный. Душа в душу. Сменили оба фамилию, и стали они — Иван и Василиса Счастливые. Не ругались никогда. Деток родили. Состарились. И умерли в один день. Вот, значит, и сказочке конец, а кто слушал — молодец.

Папа замолчал. Дышал он, почему-то, часто, прерывисто, и, не мигая, смотрел в потолок, словно перечитывал сказку вновь и вновь.

Молчала и Татка. Но потом, подождав, когда дыхание папино станет ровнее, спросила:

— Пап, а почему злобного старикашку зовут так же, как маминого нового мужа?

— А? — дёрнулся папа, выпадая из своих мыслей. — Не знаю. Так в сказке было. Что написано пером, не вырубишь топором.

— Ты же эту сказку сам выдумал, — сказала Татка и положила свою маленькую ладошку на папину руку.

— Неправда, мне её бабушка в детстве рассказывала, — ответил папа.

Он встал с кровати.

— Давай, ложись удобненько, а я тебя укрою хорошо.

Татка перекатилась на середину постели, а папа взмахнул необъятным пуховым одеялом и укрыл дочку по самый подбородок. Он поцеловал её в лобик и сказал:

— Спи, сладкая. Спокойной ночи. Ты прости папку за такую сказку дурацкую.

— Да не страшно, — ответила ему она. — Давай только в следующий раз из книжки почитаем.

— Только так теперь и будем.

Папа подошёл к двери, щёлкнул выключателем, и темнота мгновенно заполнила детскую. Он уже выходил из комнаты, когда дочь снова позвала его:

— Пап.

— Что, Танюш?

— Эту Василису, что в сказке была... Её не спасти уже. Она мне сама сказала, когда я спросила. Пусть живёт со своим Зеналадином наздоровье.

— Я знаю, доча. Пусть живёт.

Папа вышел в коридор, мягко закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Он очень-очень тяжело вздохнул (по-настоящему) и прошептал:

— Ну ты и дурак, Оле-Лукойе ху@в...

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 50
    27
    577

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.