НЕЧАЯННАЯ РАДОСТЬ (окончание)

V

Художник сунул иконы в пакет и тщательно уложил его на дно дорожной сумки.
— Не доверяешь? — хмыкнул Георгий Арутюнович. — Мы же сюда вернёмся, Коленька.
— А зачем? — улыбнулся Николай. Пожалуй, впервые он походил на человека, довольного своей жизнью больше, чем когда либо. — Получишь деньги в банке, сделаем небольшой ченчик, — художник потряс сумкой, — я сяду в свой автомобиль, и дальше — каждый своей дорогой.
— Как знаешь, дорогой, — нахмурился антиквар. — Я думал, сбрызнем сделку маленько.
— Завтра, Жорик, и обмоем, — ухмыльнулся Николай. — Когда я к тебе за доверенностью на Мерседес приеду.

Навстречу машине бежали кружевные от беспрестанно идущего снега деревья. На улице было пустынно: ни автомобилей, ни людей.
— Ну что, дорогой, — осклабился Георгий Арутюнович, — за неделю слабо будет пятихатку пропить?
— Пропью, — Николай задорно тряхнул головой. — Умение много пить невероятно полезно для художника.
— Эх, Коля, Коля... — антиквар на мгновение оторвал руки от баранки и воздел их вверх. — Учись извлекать из выпивки больше, чем она из тебя.
— Жорик, давай договоримся на будущее — если оно у нас будет, конечно: если мне что-нибудь станет непонятно, то я обязательно с тобой посоветуюсь, — почти членораздельно произнес художник.
— Зачем обижаешься, я ж по-дружески, — Георгий Арутюнович задержал взгляд на попутчике.
— Я не обижаюсь, — вздохнул Николай. — На дорогу смотри, Жорик; видишь, сколько снега намело.
Какое-то время ехали молча.
— Если серьёзно, то на честно заработанные деньги подлинник Шагала хочу купить, — художник достал из кармана сигареты. — Хотя бы этюд...
— Шагала? Зачем он тебе, дорогой?
— Давно об этом мечтаю, Жорик, — Коля щёлкнул зажигалкой. — «Парящие любовники» Шагала — это все мы, летящие в синем небе судьбы. И понимая, что обречены, всё равно счастливы. Пронзительная тоска по желаемому, понимаешь?
— Человек — это животное, которое грезит, — антиквар снова взглянул на Николая. — Это я о Шагале, Коля, — уточнил Георгий Арутюнович. — Для меня, профессионала, он слишком прост. И композиция, и стиль, и техника письма... Да и цвета открыто-рейтузные. Сюжеты у него какие-то неправдоподобно добренькие.
— Да, Жорик, он был добр, потому что страдал, — Николай приоткрыл окно и стряхнул пепел. — А что касается стиля, техники и, разумеется, цвета, ты рассуждаешь, как элементарный барыга. И вообще, если бы люди говорили только о тех вещах, в которых они разбираются, то вокруг бы стояла поразительная тишина.
— Это я не разбираюсь в живописи?! Ты думай, что говоришь, — вскричал антиквар.
— Возможно, живопись у Шагала до какой-то степени неестественна, но она так же неестественна, как и сама жизнь, — художник словно не заметил возмущения Георгия Арутюновича.
— Однако сродниться с успехом ему не удалось, Коля.
— У тебя одно мерило, Жорик — есть ли у человека бабло или нету, — вздохнул Николай. — Эх, соблазнился золотым тельцом народ Израилев, — он бросил ироничный взгляд на попутчика. — Да, собственно, и остальные народы.
— Коля, после смерти мамы и папы мне никто и никогда не говорил, что я должен стать лучше, чем я есть на самом деле. Жизнь наша, по большому счёту, скоротечна, как дыхание на зеркале, — антиквар, жестикулируя, снова оторвал руки от руля, — и почему я должен ущемлять свои пристрастия и желания? Ответь мне, если...
— Жорик, ёп твою мать — люк!
Георгий Арутюнович резко повернул руль вправо, желая миновать открытый проём канализационного люка, но было поздно — машина, клюнув колесом в углубление, ударилась передком о дорогу. Сноп рыжих искр смешался со снежной круговертью. Мерседес, перевернувшись в воздухе, крышей упал на мокрый асфальт и заскользил по нему в сторону близлежащих ларьков. Однако, не добравшись до них, столкнулся со вставшим на пути деревом. Жалобно заскрежетал металл, отчаянно зазвенели бьющиеся стёкла. И вдруг стало пронзительно тихо.
Николай открыл глаза. Рядом с ним, неуклюже уткнувшись лицом в растрескавшееся лобовое стекло, лежал Георгий Арутюнович. В темной от крови глазнице антиквара торчал осколок стекла. По щеке неспешно стекала алая струйка. Коля был запойным алкоголиком — приходилось видеть вещи и пострашнее — но ему стало не по себе. Художник с трудом отвернул голову. Возле его лица, стремительно теряя интенсивность свечения, рдел окурок. «Бензин... Как сильно пахнет бензином». Николай попытался дотянуться до окурка, но руки, ни одна, ни другая не хотели повиноваться. «Чёрт... Мы довольно легко думаем о смерти, как о чём-то неприятном, но неизбежном — как о похмелье после затянувшейся пьянки. Когда она — смерть — по нашему глубокому убеждению ещё очень далеко. Но вот жадная старуха, не жалеющая ни бражника, ни барыгу, приблизилась вплотную». Коля перевёл взгляд на свои руки. Они крепко сжимали дорожную сумку с иконами. «Господи, что я натворил! Всё, что сейчас происходит, имеет отношение к моей жизни и смерти, но за этим стоит нечто гораздо более важное, и связано это с предстоящим открытием подлинной правды, а она важнее самой жизни. В мире есть вещи, которые исправить невозможно, и платить за них всё-таки приходится».
Полыхнуло что-то, и горячий ветер сильно подул. «Отец как-то в детстве затолкал меня в бане в парилку. Тогда было страшно, сейчас — нет. Там, где кончается улица, где сливаются небо и земля, собака воет, подняв морду; там, в прокуренной однушке жил я. Пурпурное марево колышется надо мною, и жаркое солнце перемещает оранжевые пятна по свежевыпавшему снегу».

VI

Звенящая, чуть подрагивающая темнота с розовыми мерцающими прожилками заполнила всё пространство. Иногда одна из прожилок стремительно набухала и тут же беззвучно лопалась. В эту пурпурную трещину, как в водоворот, устремлялась острая, как ожог боль. «Ожог? — Николай приоткрыл глаза. — Ожог... Жорик, машина, взрыв. Иконы».
Он почувствовал удивительное облегчение от того, что что-то потеряно и уже ничего не надо делать. Ни продавать, ни оправдываться, ни мучиться. Ведь если не ощутишь, что есть нечто, что держит тебя в твоём состоянии, влияет на твою жизнь, то будешь болтаться и метаться взад-вперёд, приходить в отчаяние или каяться. Все видят, как человек грешит, но никто не видит, как он кается.
Горячее масло плавится на сковородке. Кто-то невидимый льёт эту шипящую, дурно пахнущую лаву ему на шею, плечи, спину. Он закрывает лицо руками, чтобы спасти глаза — художнику никак нельзя без глаз.
"Розовые всполохи на чёрном. Красиво, чёрт возьми! Почему он раньше никогда не использовал это сочетание? Да и никто не использовал. Однако почему? Красный гроб, чёрные ленты... Символы смерти. Чушь! Женщины — красные губы, чёрныё чулки, чёрный треугольник... Тоже чушь. Но скорее всего, и не чушь. Зачем жил? Зачем родился? А кто спрашивал? Родился — и всё тут.. А может быть родители, подарившие жизнь, сунули в комплект к ней существенную часть самих себя, не самую лучшую. И что дальше? Ни-че-го. Конец? И новым Дали не стал, и с женщинами не заладилось, и, похоже, жизнь позади, а чего-то главного не сделал, и уже не совсем понятно, что главное-то... С неутомимым бегом по времени меня мирила водка, никак не стареющий рок-н-ролл и... иконы. Продолжительность человеческой жизни рассчитана таким образом, чтобы люди не успевали сделать серьёзных выводов из происходящего вокруг. Кажется, вот-вот мы что-то поймём, доделаем, рассудим, и тогда начнётся другая жизнь — правильная и настоящая. Создателем было предусмотрено ровно столько, чтобы мы успели выполнить предназначение — любовь, работа, дети, достижение цели и смерть. Плана управления Божьим миром мы, естественно, не знаем — наверное, это и есть судьба. В жизни крайне мало вещей, о которых мы можем что-то внятно сказать.
Красное и чёрное... Стендаль хотел использовать. Но как-то невнятно получилось. Малевич пытался. Не смог.
Красный гроб и вокруг несколько человек в чёрном. Свысока хорошо видно. Люди стоят, ссутулившись, но никто почему-то не плачет. Ниже, ещё ниже. А в гробу кто? Да ведь это он — Николай! Ещё ниже. Нет, слава Богу, ошибся... Но как похож! Впрочем, покойники все чем-то похожи друг на друга: молчат, сжав тонкие тёмные губы, словно боятся проговориться о чём-то сокровенном, известном только им. Вот и я буду скоро посвящён в эту тайну. И всё-таки: почему я здесь, в царстве мёртвых?
Боль уже мягкая, словно тебя случайно задел плечом близкий человек. Не исчезай боль! Ведь ты — гимн жизни. Болит — значит, ещё жив. Отзвуки музыки. А может, это реквием? И снова темнота«. Секунда и вечность соединились. 
Пастельно-голубой луч света, как на полотнах Тинторетто, вырвавшись из плена тёмных туч и прочертив небо, упёрся в унылую рощицу за погостом. Ослепило сиянием крестов кладбище. Из яркого потока спустилась Она. Смотрела на него и молчала. Коля слышал от верующих людей, что облик Богородицы часто принимают бесы — недостойны, мол, грешники Её лицезреть. Но нет — почувствовал Николай Любовь. Необъятную, светлую, материнскую.
Коля хотел спросить: «Почему мне? Гадкому, грешному»? И услышал: «Всю жизнь ты жил в грехе... И минутой раскаянья. Ей и спасёшься. Милосердие Божье там, где нет зла. И прощаются тебе привычки, и страсти, если они не имеют основой зло. — Слегка двинула рукой. — Возвращайся, ты ещё не готов, но помни молитву: «Слава Тебе, Господи, что не погубил Ты меня с беззаконием моим, а даровал ещё продолжение жизни».
— Живой!!! — «Можно и пошутить»: — Я теперь избранный?
— Избранный? Избранный — это тот, кто понимает, что любой червяк, бабочка или травинка на краю дороги — такие же точно избранные, просто временно об этом не знают, и вести себя надо очень осторожно, чтобы не обидеть случайно кого-нибудь из них. — Вздохнула. — А вы ближних своих обижаете... Господи, помилуй их грешных. — Снова указала рукой в правую сторону. Чуть улыбнулась. — Иди уже, избранный.

В незнакомой комнате холодно, темно и тревожно. На желтых стенах пляшут лохматые тени деревьев. По полу лениво скользят полоски света, пробивающиеся сквозь щель неплотно прикрытой двери. Николай вглядывается в зыбкое пятно, забравшееся в угол комнаты. «Где я? — Коля пытается ладонью прикоснуться к задеревеневшему лбу. Неудобно — руки в бинтах и окутаны какими-то трубочками, похоже, от капельницы. — Больница? Почему? — Хмурится, пытаясь вспомнить. — Взрыв. Мёртвый Жорик. А может, живой? Нет, конечно, мёртвый... А я ведь тоже едва не умер. — Закрывает глаза. — Смерть. Мы, скорее всего, никогда не встретимся со своей смертью. Пока мы есть — её нет, когда она будет — не станет нас. Кто это, впрочем, знает? Однако говорят же, что думать о смерти полезно для долголетия. Над такими вопросами не задумываются. А если и задумываются, то ответа всё равно не знают. Эх... А всё-таки это неприятно — возвращаться к себе, к такому грешному и мерзкому. Стоп! — Коля пытается приподнять голову, но, застонав от боли, опускается на подушку. — А сноп света с Богородицей!? Привиделось в бреду? — Дрожат потрескавшиеся губы: «Слава Тебе, Господи, что не погубил Ты меня с беззаконием моим, а даровал ещё продолжение жизни», — крестится Коля рукой забинтованной, с трудом пальцы в щепоть собирает. И плачет. Качается капельница, вот-вот упадёт. — Господи, прости меня грешного, — застывает вдруг рука, едва коснувшись пальцами вспотевшего лба. — Иконы! А где же иконы»?

Скрипнула, отворяясь, тихонечко дверь. Жизнеутверждающе щелкнул выключатель. Шелестя белым накрахмаленным халатом, в палату вошла, вернее, впорхнула девушка.
— Очнулись, наконец! — улыбнулась она.
«Господи, как хорошо жить»! — Николай тряхнул головой, стряхивая с ресниц слёзы.

VII

Поползли однообразно-неприятные, похожие друг на друга, как уколы, больничные дни. Единственным пропуском в прежний, здоровый, мир для Николая стало окно в палате. В его прямоугольном проеме, словно на закрепленном на мольберте подрамнике, художник «писал» различные по теме и стилю — в зависимости от настроения — картины. Однако полотна получались, как правило, сюрреалистичные по жанру и мрачные по колориту. И лишь одна — явление Музы к художнику вызывала некий оптимизм. Коля работал над ней уже несколько дней. Он выдавливал на воображаемую палитру краску, брал в руки кисть и, смешав краплак с белилами, осторожно касался подрамника. Всё смелее и смелее пестрились уверенные мазки, приятной упругостью отзывался холст. Помещение жизнеутверждающе наполнялось запахом скипидара и дамарного лака. Николай тщательно прописывал детали, не оставляя без внимания даже такие мелочи, как дуновение ветерка или запах можжевелового дерева. Талантливого художника от прочих отделяет внимательное отношение к окружающему миру со всем его многообразием. Деталь, штрих, линия, мазок, оттенок, светотень; даже один единственный блик может заставить картину «выстрелить». Первые лучи солнца, скользнув по верхушке дерева, заалели на золотом куполе храма, стоящем напротив больницы. Коля макнул кисть в кадмий, и в этот миг художником овладело вдохновение. Он с вожделением взглянул на холст и... дверь, отвратительно скрипнув, отворилась.
— Больной, а к вам гости, — в палату зашла медсестра, — вернее, гостья. Входите, девушка.
Исчезали размытые контуры едва родившегося этюда, стремительно улетучивался запах растворителя и красок. Николай, нахмурив брови, нехотя отвернул голову от окна. Беглым взглядом окинул вошедших и застыл. Он давно рисовал в своём воображении идеальную модель женщины. Ту, которой в природе не существует. Её глаза, нос, губы, брови находятся в единственно возможном месте, и казалось — смести их Создатель хоть на микрон: будет уже не то... В общем, удачное соединение усилий Бога и её родителей. Коля тряхнул головой и снова посмотрел на гостью. Она!
— Ну, я пошла, — медсестра шагнула к выходу. — Больной, не забывайте: через пятнадцать минут — укол.
Девушка оглянулась на закрывшуюся дверь и подошла к кровати. Поставила на пол сумку.
— Я, собственно, к вам по делу, — гостья обвела взглядом палату, словно перед кем-то хотела оправдаться о своем визите.
— Да вы присаживайтесь, — Николай указал рукой на стул.
В общении с женщинами Коля был робок и нерешителен. Так было всегда. Где-то в закоулках памяти он хранил почти истлевшие воспоминания о школьных и студенческих годах, когда ещё заглядывался на одноклассниц-однокурсниц, о простенькой девушке Наташке, от которой попросту сбежал. То ли от её прямолинейно-животной любвеобильности, то ли от момента, когда отношения уткнулись в ещё более беспросветное его пьянство. «Рожденный пить, е... ать не должен» — с напускной бравадой ржали художники-собутыльники, когда он им поведал, что альтернативный пол стал интересовать его всё меньше и меньше. Себя Коля утешал тем, что ему попадаются особи, не обладающие ничем тем, что имеет в женщине значение. Платонический же образ Музы, который хаживал к Николаю в редкие минуты вдохновения, ничего общего с действительностью не содержал. Одним словом, Коля опровергал расхожее мнение интеллектуалов, что гормональная природа является главным ингредиентом творчества.
Но что проку от воспоминаний? Может, лишь для того, чтобы не сойти с ума в бесконечно-вязкие часы предрассветного бдения, когда прекращается действие обезболивающих уколов и таблеток.
«И вот она явилась»! — художник с трудом отвёл глаза от девушки.
— Я к вам по делу, — повторила гостья, несколько смущённая его взглядом. — Вот, — она наклонилась и, приподняв дорожную сумку, потрясла ею перед Колиным лицом. — Ваша?
У Николая вдруг надсадно, как после недельного запоя, заныло под сердцем.
«Господи! Неужели иконы не сгорели в машине?! Скорее всего, сумку отшвырнуло взрывной волной вместе со мной». Он решил ни о чём не спрашивать и спросил:
— Как эта сумка попала к вам?
— Понимаете, я работаю, — девушка запнулась, — вернее, подрабатываю дворником, а вообще — я студентка. В то утро я расчищала от снега дорожку и увидела, что из сугроба торчит что-то тёмное, — было заметно, что незнакомка волнуется. — Ну, я ткнула лопатой и... Потом расстегнула сумку и увидела в ней иконы, — девушка кивнула на находку.
— А как узнали, что иконы, — Николай замялся, — мои?
— Так паспорт... В сумке лежал ваш паспорт.
«Паспорт? А как он туда попал? — Коля наморщил лоб. — Скорее всего, бросил в сумку, когда собирался к Жорику, зная его манеру не рассчитываться наличкой. Видимо, пришлось бы идти в банк»...
— Я пошла по адресу, указанному в паспорте, а соседи сказали, что вы... — гостья ткнула рукой в стенку, — в больнице.
«Ну вот. Теперь иконы можно продать Осе Зильберману... — Николай ладонью шлёпнул себя по лбу. — Боже, что же я творю!? Скажи помыслу своему: я умер и лежу в гробу. Почему у людей, вроде меня, такие большие заботы о жизни временной, нежели о предстоящей вечности, как будто её и нет вовсе? Ведь предупредило Небо один раз»!
— Что с вами?
— Нет, ничего, — улыбнулся художник. — Как вас зовут?
— Света.
— Света. Светлое имя, — Николай протянул руку. — А меня Коля. Вам говорили, что вы красивы?
— Не помню, — девушка пожала плечами. — Кажется, говорили.
— Так вам врали. Вы не красивы... Вы, Света, очаровательны.

ЭПИЛОГ

К строящемуся храму подходят три человека: двое парней и девушка. Один из парней держит дорожную сумку.

— Лёшка, дай закурить, — обращается к нему второй парень.

— Коля, на территории храма нельзя курить, — хмурится девушка.

— Ты, Света, как всегда права, — улыбается Николай.