Ойсганг (на конкурс)

Ойсганг


Если открылся, не смей ни о чем жалеть…
Гр.Ночные Снайперы «Гугл»

- Заткнись, - услышал я из соседней комнаты. И мать с набухшими от подкативших слёз глазами проковыляла мимо меня приговаривая: «вот теперь еще вся Чудинка будет знать какой ты дурак».


Надо было вернуть отца, заставить извиниться. Желваки гуляли, хотелось набить ему морду, высказать всё, что о нем думаю. Обо всех его былых блядках, пьянках и ссанках. Как он приползал на карачках домой, иногда обмочившись, грязный, вечно терял вещи и документы. Что-то орал и я маленький вжимался в угол или накрывался с головой одеялом; хотелось сбежать от всего этого и умереть одновременно. Иногда умереть хотелось даже больше. Теперь мне хватило смелости только на то, чтобы представить в своем мозгу картину мести и обличения за прошлое зло, на остальное нет…думаю я бы просто сбежал, сбежал, поджав хвост, тихо поскуливая. Отец же лежал в беседке на старой скрипучей кровати и зло пялился в крышу обвитую сухой виноградной лозой, которая так и не смогла родить. Мне он был противен. Хотелось сказать, нет даже выпалить, как из пушки - я никогда не женюсь и не заведу детей, потому, что во мне течет пятьдесят процентов его (твоей) крови и я не хочу никому себя, потому что знаю точно, что стану таким же мудаком, старым и облезлым мудаком, с вечно плохим настроением.


Мать не делала скандала из этого. Не сейчас. У нас клеила обои одна женщина и выносить сор из избы матери совсем не хотелось. Город маленький, а быть в рейтинге самых обсуждаемых жителей не входило в её планы. Вечером точно будут еще разговоры на эту тему. А я опять, как в детстве, буду вжиматься в угол или прятаться под столом. Я снова стану маленьким. За всё детство я только однажды вступился за мать, после чего меня пришлось вести к невропатологу, пить курс валерианы и делать какие-то прогревания от трясущихся рук. Меня никогда не били. Даже особенно не наказывали. Отец не бил и мать, но эти его пьянки, буйные, безголовые были куда хуже. Родители моей матери никогда ей не сочувствовали и не лезли, защиты там искать было бестолку. Выдали замуж и отвалились. Она и несла сама эту ношу. Двое детей. Внук. Вот уже год как на пенсии. А всё та же чахоточная нервозность, всё тот угрюмый безнастроенчесский быт и ни одной души вокруг, не считая двух кошек.

Я плохой сын. Мной не станешь гордиться. Я не стал алкоголиком, но и не стал кем-то в жизни на кого можно ровняться. Я стал никем. Вполне достойное определение. Я до сих пор вжимаюсь от страха громких голосов на лестничной площадке, думая, а вдруг это за мной. Я прятался пять лет под одеялом в общежитии или в подвале, где я сторожил печатную мастерскую от всех и вся; везде был холод страха. Вечно бежал, вжимаясь то в отношения, то клянча свободу у этих отношений, понимая, что делаю не так и не то, но всё равно делал. Отношения в конце концов заканчивались, я всё чаще был посылаем куда подальше, кивая головой в знак согласия, мол, принимаю всё с повинной, виноват во всём, а что делать, простите, дурака. Ни на кого зла не держу. Просто не хочу стать похожим на своего отца и не хочу себе такую, как моя мать. Она хороший человек, но я бы не смог с такой жить. Я и сейчас очень тяжело живу в родительском доме, просто пришлось, так вышло. Но, надеюсь, это скоро закончится. А может и правда уехать, рвануть заграницу, ведь есть же документы у тётки, да и сестра двоюродная месяц назад уехала. Пишет, что всё хорошо, только что в задницу не целуют. Да, меня и целовать то не надо, просто помогите немного на первых порах и на том спасибо.

Пусть кто-то всего добивается сам, это прекрасно. Чего-то я могу сам, но что такого если кто-то поможет, подаст руку помощи, разве это плохо ?! А пока ветер через приоткрытое окно дует мне в затылок, стоят последние деньки с температурой за тридцать плюс. Что дальше? Желтые листья, промозглые дожди и еще большая ругань, раздражительная, моросящая как эти дожди и часы сидения под столом; игры в забастовку в противовес «за» и «против».


Уйти одному и забыть обратную дорогу, а еще потерять все паспорта и карты. Всё забывается и боль, и обиды, и никотиновая зависимость. Могу курить, могу не курить, а могу смотреть как кто-то курит и быть сытым тем.


2.
И вот я всё поменял. Кардинально. На триста шестьдесят градусов. Мне дали шанс и я им воспользовался. Или нет, я воспользовался правом. Не важно.


Мне нужно было лечь в госпиталь на повторную операцию. И вот я отхожу от наркоза в палате, и мысли об отъезде приобретают всё большую ясность. Они уже не как разрозненные облака, а как одна большая туча. Но не грозовая, страшная, а туча, под которой можно спрятаться от всего.


Я позвонил своей тетке, хранительнице всех оригиналов документов, подтверждающих, что я, в том числе, имею право на репатриацию. Узнал у нее всю дальнейшую процедуру по этой самой репатриации. Ведь полгода назад её дочь уже улетела в Израиль. Значит, и я могу.


По выданным мне контактам я связался с представителем Сохнут в Волгограде. Мне назначили встречу и предварительную проверку тех самых документов. Документы были в порядке. И мне предложили поехать на бесплатный семинар в Ростов-на-Дону. Там я смог бы ознакомиться с различными программами по репатриации, открыть для себя что-то новое, завести полезные знакомства.
За три дня, проведенные на турбазе на левом берегу Дона, я узнал, что ждет меня в Израиле манна небесная. Что каждый репатриант жутко востребован и всё такое прочее. Как же оказалось на самом деле, я расскажу ниже.


Предварительно моя кандидатура была одобрена, и меня записали на собеседование в консульство Израиля в Москве сразу после новогодних праздников.


В консульство я приехал заранее и долго, как кот ученый, бродил вокруг здания на Большой Ордынке. С девяти часов стали пускать внутрь, сверяя по спискам. Пару часов я провел в ожидании когда меня примет консул.


Наконец настала моя очередь и меня пригласили в небольшой кабинет. Я передал консулу все документы, некоторые уж совсем непонятно зачем. Как. Например, школьный аттестат отца, или диплом о среднем профессиональном образовании тети. При этом я забыл один из самых важных документов – свидетельство о рождении матери. Я чуть было не разрыдался, и консул видя моё состояние пошла на уступки, сказав, может есть кто-то кто сейчас сможет прислать скан по электронной почте. Я позвонил маме, она взяла своё свидетельство о рождении и побежала к соседу Егору. Я был спасен. Мне в паспорт вклеили визу на репатриацию с коридором въезда в ближайшие шесть месяцев.


После того как я вышел из консульства, я позвонил в волгоградский Сохнут и сообщил, что мне выдали положительное решение. Меня спросили когда бы я хотел поехать. И, немного поразмыслив, я ответил, что было бы неплохо в мае. Надо бы хоть немного подзаработать на дорогу.


После этого я доехал до Казанского вокзала и сел в электричку до Удельной, где жила моя сестра. На следующий день я поехал на рынок на Пражской и устроился в один из павильонов торговавших дисками. Музыка, фильмы, софт, игры – это стало моим заработком на ближайшие три месяца. Особенно хорошо получалось с музыкой. Хотя рыночным соседям мой репертуар совсем не нравился. Выставленная снаружи павильона колонка вместо излюбленных местной публикой Ваенги и Михайлова извергала мощные рифы AC DC и Metallica. Примерно раз в час ко мне кто-нибудь приходил и умолял сменить пластинку. Меня подкармливали шаурмой и сигаретами, и я особо не вредничал.


Ближе к вечеру ко мне приходили узбеки из соседнего киоска с шаурмой. Они подолгу придирчиво бродили возле дисков с фильмами, пока я сам не прерывал их хождения по мукам.
- Порнуха нужна,- вполне спокойно спрашивал я.
- Да,- очень скромно, опустив в пол глаза, отвечали мне шаурмяне.


Набор их был всегда одинаков. Диск с порнухой, диск с Джеки Чаном или Джетом Ли и что-нибудь индийское для женщин. Они ничего не покупали, а брали у меня диски на прокат. За это я каждый день ел бесплатную шаурму. Еще я бесплатно курил сигареты, но не дороже LM. Хозяин сигаретного ларька любил трагикомедии и нуар.


И вот первого мая две тысячи одиннадцатого я ехал в поезде Волгоград-Адлер, чтобы улететь в Израиль. В купе я был один. Это было как раз то что надо. Но на станции Зимовники в купе вошла мадам.
В купе вошла женщина. Сразу же забаррикадировала всё свободное пространство баулами и с порога начала тараторить, что вот она купила новый чемодан, а он такой тяжелый, а поезд подали на второй путь, и чемодан ей помог занести в вагон какой-то нерусский мужчина, только чуть колеса не сломал. И обычно она ездит на фирменном поезде, а сегодня так получилось, что на этом. А в фирменном и постель уже заправлена и телевизор есть. А здесь постельное белье не очень. И она принялась сканировать свое постельное, фыркая от брезгливости.

Затем Валентина, мадам эта, стала расфасовывать свои чемоданы и коробки с огурцами, помидорами, маслом по свободным отсекам. И, поезд наконец тронулся.

В проёме купе образовалась бесформенная проводница и принялась бубнить про то, что в унитаз можно срать и ссать, а кто кинет туда бумагу, тот пидорас. А ещё у неё есть чай, кофе, страпон и большие уставшие сиси. И ее можно звать просто - моя госпожа. Хорошенькие проводы устраивает мне Родина.

Валентина переоделась, заправила верхнюю полку. Я, как истинный джентльмен, расположился на нижней. Ибо нечего. Валентина же продолжила свой бубнеж. Я уткнулся в книгу. Её это, к моему глубокому сожалению, не останавливало. Она продолжала пиздеть про рисуночки на своих ногтях, про белые носочки, на которых вышиты буквы В. Ну, В, блядь, значит вахуе я, ан нет, Валентина. Или V. значит виндетта?!

Тогда я сделал следующий шаг - достал наушники. Пусть меня спасет музыка. А эта В. стала вытаскивать из сумки всякую хуйню. То какие-то карточки выложит, переберет и обратно засунет, то пакеты, то паспорт свой начнет листать, как-будто ей его только что менты вернули. А сумка, видимо, бездонная, как глотка Валентины, потому что эта манда не унималась и разговаривала сама с собой. А я читал Уэлша «Кошмары аиста Марабу». А Валентина перетирала шило в своей жопе. И, думаю, что не одно. Полная жопа шил была у неё.
А ещё в соседнем купе мяукала кошка. И Валентина жестом попросила меня вытащить наушники, чтобы спросить слышу ли я кошку. Я сказал, что нет, ей это кажется. Кошка замяукала еще пронзительнее. Ну, как же, вот сейчас слышите. Нет, у вас мнюхи. И снова воткнул наушники. Ага. Ещё бы я стал на твою сторону, чтобы потом битый час слушать истории про чертовых кошек, которые у тебя были. Даже если на пороге купе будут резать проводницу, я скажу, что ничего нет, вам это кажется, чаю принесите.

И пока нас только двое, значит в пути подсядут ещё два пассажира. Может её расчленить, пока нет свидетелей?! Хотя лень, конечно, всегда лень. Родину нужно покидать без долгов и мук совести. Лучше прибавлю звук кошки, мяу, мяу, мяу... Да нет здесь никаких кошек, это вам кажется.

Ещё в промежутке, когда я был без наушников, то есть обезоружен перед сатаной, Валентина успела мне рассказать, что её сын женился на девушке, а она вегетарианка и он тоже стал вегетарианцем, потому что муж и жена же. Же, блядь. На что я ответил, лучше иметь дочь проститутку, чем сына вегетарианца. И снова погрузился в хард-рок.

На самом деле, музыку я не слушал, наушники были для понта. Я слушал Валентину. Не каждый день такой экспонат-ебанат попадется.

Валентине позвонила мама. Маме было доложено всё то же говно, которое я услышал часом ранее, про сумку , носочки и поезд. Едет она рядом с мужчиной, она сверху. Звучит как порно, конечно, но ее полка над моей. И всё. То есть без проникновения в чей-либо внутренний мир. Мама, по всей видимости, напутствовала дочь узнать, что за мужчина, кем работает, большой ли член, и делает ли куни на первом свидании. Шучу, конечно, мама только про размер члена спросила. Большой, мать, я его к ноге привязываю обычно. Но я-то делал вид, что слушаю музыку и читаю Уэлша. А это очень и очень сложно, когда рядом такая Vалентина.

Ела Валентина тоже очень своеобразно. Расстелила одну салфетку, потом подумав немного, расстелила ещё одну сверху. Бактерии не дремлют. Заварила пакетик зелёного чая и принялась рассматривать кружку на просвет. А достаточно ли тот зелёный и достаточно ли тот чай. Затем достала пирожное и стала отламывать от него крошечные кусочки, как синичка, а крошки подгребала к себе. Отломит и в рот. Откусит и вертит пирожное, словно хуй первый раз сосёт. Сосьнет и смотрит, какой хуй хороший, да пригожий и опять сосать. Ну, или у меня фантазия уже разыгралась.

До отбоя к нам так никто не подсел. Валентина достала крем и стала втирать его в кожу. Если бы мои уши в этот момент были свободны, то я, скорее всего, услышал много информации про этот целебный крем из спермы бенгальских макак. Никак не меньше. Что он омолаживает и разглаживает лучше чем утюг. Но ей это не помогает. К тому же не забудь меня спросить о том, что тебе напутствовала мать. Я что же зря рулетку на стол выложил. Спокойной ночи.

В пять утра я вышел в Сочи. Решил немного подышать свежим морским воздухом перед вылетом. А потом взял такси и поехал в аэропорт. Вылет рейса откладывали трижды, но я всё-таки улетел в новый мир.


Признаюсь честно, об Израиле я вообще ничего не знал. И даже не интересовался когда были согласованы все мои документы для репатриации. И вот я в аэропорту имени Бен Гуриона. Меня встречает человек с табличкой. На табличке мое имя и фамилия. Мы куда-то идем, не забирая багаж. Долго заполняем какие-то документы и вот меня уже поздравляют с тем, что я гражданин Израиля, вручив тоненькую синюю книжицу, временное удостоверение личности. Да, еще мне дали конверт с деньгами, немного, но халявные деньги от евреев вдвойне приятны. Затем мы вернулись к ленте получения багажа, где одиноко катались, как пони по кругу, два моих чемодана.


Человек-помогайка вызвал мне такси и я отправился на север страны в какой-то город Цфат, о котором я и вовсе не слышал до этого.


Таксист-араб не говорил по-английски, а я не знал ни иврита, ни арабского. Но всю дорогу я разглядывал пейзажи моей новой родины и стрелял у таксиста Мальборо.


Приехав в Цфат, мы долго петляли по узким улочкам в поисках адреса выданного таксисту моим отправителем. И вот уже перед нами какая-то тупиковая улочка где таксист пытается высадить меня, знаками давая понять, что адрес возможно и не тот, но он умывает руки и номер телефона, который ему дали – не отвечает. Я вцепился в дверь машины и говорю, что так не пойдет, куда я в этой дыре с двумя чемоданами пойду. И, на моё счастье, с номера, на который он несколько раз набирал, перезвонили. Адрес оказался вообще не тем. Но мы быстренько добрались до нужного.


Встретила меня Рита, очень похожая на писательницу Дину Рубину. Она квохтала, что её никто не предупредил, что сегодня должен был приехать новый алия (новый репатриант). А они с мужем только утром вернулись с отдыха из Эйлата и вообще для меня ничего не готово и это лё тов (не хорошо). Да уж, куда хуже. Но я сказал, что вполне могу заселиться в какую-нибудь гостиницу на пару дней, пока всё не определится. Гостиницы здесь очень дорогие, - ответила Рита. Сейчас что-нибудь экстренно придумаем.


Пока я пил чай у Риты, болтал с её мужем и рассматривал два стоящих рядом холодильника на их кухне ( я же тогда не знал, что у евреев есть разделение в пище на мясное и молочное, и даже хранение этих продуктов вместе – это уже не правильно), она обзвонила несколько мест, где сдавали жильё. Снять жильё в Израиле без маклера большая удача. И мне очень повезло. Какая-то семья сдавала комнату в доме. Комната на первом этаже с отдельным входом, своей кухней и санузлом. Подарок судьбы. Да и выбирать в моей ситуации особо не приходилось. Хозяин оказался очень приятным мужиком, без пейсов, кипы и всего остального религиозного налета.


Ближайшую неделю я практически ничего не делал и от этого заскучал. Идти в Цфате было некуда. Да и жил я не в центре, а довольно удаленно. За это время Рита помогла мне оформить счёт в банке, медицинскую страховку и постоянный документ теудат-зеут, удостоверяющий, что я являюсь гражданином Израиля. Я гулял по близлежайщим улочкам, играл с собаками хозяина моего дома и рвал лимоны, растущие у моих соседей прямо во дворе.


Языковые курсы должны были начаться только через месяц и я, чтобы не сойти с ума от скуки, попросил Риту поискать мне какую-нибудь работу. Как оказалось, найти хоть какую-нибудь работу в Цфате было очень сложно. Тем более для неквалифицированного и не знающего языка человека. Был единственный вариант – пойти санитаром в дом престарелых. У Риты там работала сестра Элла. И я согласился.


Я пришел знакомиться, и Элла мне сказала, чтобы я пока осмотрелся, попытался помочь покормить стариков, походил, посмотрел, принюхался, так сказать. А уже потом решил для себя подходит мне эта работа или нет.
В общем-то, ничего сложного или сверхестественного я не увидел. И уже на следующий день я вышел на первую смену. Большая часть персонала и пациентов были выходцами из Советского Союза, поэтому особых проблем с языком я не испытывал.


3.
Во время приема на работу я подписал две бумаги. Первая гласила, что на случай войны или иных боевых действий, я незамедлительно обязан прибыть на работу, и находиться там пока не будет дано разрешение покинуть рабочее место. Вторая налагала на меня груз ответственности за всё услышанное и увиденное мною здесь, точно как и за все сведения личного характера о наших постояльцах, я несу ответственность головой, т.е. разглашению не подлежит ничего. Думаю, что это было не настолько серьезно. Хотя как знать, вдруг в этот самый момент за мной следил моссад или кто-то еще из развед.органов.


А я-то наивный чукотский юноша пришёл в первый день и спрашиваю, мне, наверное, нужно завести трудовую книжку, санитарную книжку, сдать анализы, чтобы я мог работать в медицинском учреждении. Пришёл весь наглаженый, новенький-сторублевенький. А тут всем пофиг, две бумаги, как я уже говорил, о неразглашении и о моих действиях в случае боевых действий. Насчёт боевых действий мне тут же рассказали историю, что крайний раз что-то подобное было в две тысячи седьмом (то есть четыре года назад). Тогда прилетело из Ливана. Хотя может и из Сирии. Здесь все рядом. Одна из самодеятельных ракет упала во дворе дома престарелых, но не разорвалась. Стариков в экстренном порядке пришлось спускать в подвал бомбоубежища. Такой порядок. А сейчас всё тихо, мирно. Только игуаны греются на перилах на солнышке. Перила окрашены в ядовито зеленый цвет и игуаны сливаются с ними. Выйдешь покурить на балкон, обопрешься на перила и понимаешь, что это не перила. Первый раз страшно. Никогда до этого не видел игуану вблизи, тем более не трогал. Потом привыкаешь. Ко всему привыкаешь. У меня теперь даже есть личный противогаз на случай химической атаки. И я приписан к бомбоубежищу в школе недалеко от дома.

Рабочий день с 6 до 13:30. В смене четыре метапеля (медбрат/медсестра). По два человека на каждое крыло. Половину пациентов моем, половину просто поднимаем. Все эти манипуляции происходят до восьми утра. В восемь завтрак. После подъема и мытья всех вывозят и пересаживают с каталок на кресла за общие столы. Половина еще может сама есть с горем пополам, другую половину приходится кормить с ложки, часто силою запихивая содержимое в рот. Возможностей быть обблеванным в этот момент куча. С униформой проблема, как и везде. И так как мне с боем был выдан лишь один комплект, то я стараюсь вовремя отскочить, только лишь заслышав рвотные позывы подле себя.

После кормежки практически каждый день приходит кто-нибудь, чтобы развлечь стариков, играет с ними в лото или просто поет песни, конечно, лишь с теми, кто в состоянии это осилить. Иногда приходит тётя с баяном. И я всё жду когда она запоёт «человек и кошка» или «улица Ленина». Но она поёт совсем другие песни. Метапели же идут менять испачканное белье за ночь, протирать тумбочки и раскладывать титули(памперсы).

В одиннадцать полдник, подкармливание выпечкой и чаем. В одиннадцать тридцать «зондеров» увозят по палатам и поднимают только лишь в три часа. Меньше народу - больше кислороду. Один черт их кормят через трубку, так какая разница, где это проделывать, тут или в палате. Меняют титуль если надо, моют задницы, смазывают силиконовым кремом все интимные места и пятки (раньше никогда не думал, что на пятках бывают пролежни, страшная вещь). Обкладывают подушками, накрывают, делают пометку на листе возле каждой кровати и идут к следующему.

В двенадцать часов обед. Здесь всё как с завтраком, накормить и не быть обблеванным. О, чудо, удалось! Раздражает постоянный треп и сплетни друзов и арабок. Я не хрена не понимаю на иврите, они по-русски. Но они всё время лезут ко мне с разговорами. Я злюсь и посылаю их нахуй и в пизду. Зову их блядями и курвами. Опасность состоит лишь в том, что половина из наших стариков русские, точнее выходцы из бывшего СССР, но они не жалуются на порой грубоватое отношение или уже не могут жаловаться от осознания своей ненужности и оттого пассивно наблюдают за происходящим.

О наших постояльцах. Я называю их именно так, а не пациенты. Ведь дословный перевод учреждения, в котором я работаю – «родительский дом» или «дом для родителей». А следовательно, пациент здесь ни к месту.

Марие восемьдесят один год, но выглядит она на семьдесят с небольшим. У нее совершенно отказали ноги. Она перенесла восемь операций. Женщина она тучная и грузная, оттого поднимают и опускают её на специальном аппарате, как какой-нибудь контейнер. Характер у нее дотошный, склочный и иногда она начинает раздражать всех вокруг своим сделайте мне то, принесите мне это. Но мы с ней шутим, что она нам отпишет своё наследство. Любимые присказки «Азохен вей..», что-то вроде указания на жизненные мелочи, не очень важные, но непременно требующие этого указания, и «Шлимазл» - здесь скорее отсылка к тому, что вот поздравить вас не с чем. К слову сказать, есть одно высказывание средневекового раввина-философа Ибн-Эзра: «Если кто-то начинает заниматься изготовлением гробов, то люди перестают умирать, если он станет изготавливать свечки, то солнце будет сиять, не уходя с небосклона». Так что вывод таков: шлимазл – это патологический неудачник. А употребление этого слова лишь подчеркивает положение того, кто его всюду вставляет.

В часы кормления, я обычно сижу за столом с Моисеем, Владимиром, Льюисом и Миной. Моисей ест всегда плохо, может схватить незаметно чашку с какао и перевернуть на себя, в последнее время часто блюёт. Сдал совсем. Недавно совсем не стал есть и старшая мед.сестра Элла впихивала ему еду в рот через двадцати кубовый шприц. После таких возлияний Моисей не выдержал и блеванул ей прямо в лицо. Владимир очень улыбчив, совсем не разговаривает, у него хорошо развит только паркинсон. Но касательно еды, стоит только поднести ложку ко рту, он проглатывает всё незамедлительно. С его кормлением проблем нет. Правда с таким же милым выражением лица Вовка может незаметно достать свой член и обоссать всё вокруг. Но при этом будет улыбчив и на него невозможно за это обидеться.

Льюис иногда даже ест сам, а иногда его кто-нибудь подкармливает. Говорят, он был неплохим адвокатом в Южном Бронксе. Но теперь это лишь молчаливое лысое дерево в кипе, с вечно скрещенными, словно засохшие корни, ногами и руками. Мина ест только специальные йогурты с био добавками, на вид они тягучие почти как мед. Мина часто плачет. Изредка ее навещает дочь, приятная женщина лет пятидесяти, живущая в Рошпине, красивом курортном месте, расположенном километрах в пятнадцати отсюда.

Обед закончен. Всех обратно пересаживают на каталки и развозят по палатам. Там снова раздевают, укладывают спать, проверяют на обкаканность и обписанность. Всё это до тринадцати тридцати. Потом смена заканчивается и можно идти домой. Хорошо если это не шаббат и не шиши-шаббат (вечер пятницы), тогда ходят автобусы, а иначе снова ковылять пешком вверх по серпантинной дороге. Хотя я всё равно больше любил ходить пешком. Наблюдал за городом и жизнью, таящейся в нём.

Город Цфат - это один из четырех священных городов для евреев. Около города находятся многочисленные могилы еврейских мудрецов прошлых времён. Также он является центром изучения каббалы. Только я был далек и от истории древнего Цфата и от его религиозной окраски, да, премудрости местной архитектуры мне были не интересны. Я попал сюда по распределению. И мне пришлось приспосабливаться. Я учился видеть новое. Хотя всё еще мыслил по-старому.

Город был довольно-таки серым и унылым. Тонкие кривые улочки, разносимый ветром мусор и дефицит рабочих мест. Цфат трудно описать привлекательно. Тем более для европейца. Я начал работать в доме престарелых, учил язык в Ульпане. Дни проходили очень быстро. Я никак не мог привыкнуть к закрытым магазинам в шаббат или косым взглядам ортодоксов на мои многочисленные татуировки. Успокаивал меня только вид на Тивериадское озеро. В остальном одна сплошная рутина.


Вечерние смены практически не отличаются от утренних, только купания нет и это гораздо проще.

Здесь лежат разные люди. Например, Генри Симмонс, американец и бывший алкоголик по совместительству. Недавно стал «зондером». Иногда ругается на нас по-английски, мол, фак вашу мать. Семейная пара Голдовских, Аня и Миша. Он полковник, лётчик, прошедший всю войну, а ныне девяностосемилетний старик, который давным-давно уже не ходит, с развитым паркинсоном, и практически не понимающий окружающей его действительности. Его жене Ане девяносто лет, она еще старается по-немногу ходить, кормит его сама, переворачивает и не дает пасть духом. Говорят, Миша ушел из своей семьи к Ане и так они вместе с сороковых. Можно было бы рассказать обо всех двадцати шести обитателях нашего подземного царства, да половина из них живут как в парнике, т.е. жизнью серой и цикличной, от утреннего чистого титуля до обосранного титуля к обеду и обратно. Есть еще Натан, жутко вредный старик. Он всё время норовит исцарапать или укусить мед.персонал, мозг его глючит, а сила в руках осталась не хилая.

Беньямин, толстый старик из Аргентины, говорящий попеременно то на испанском, то на иврите, то на идише. И хрен его, заразу, разберешь. Он периодически в здравом уме, но опорно-двигательный аппарат его отказал. А так как весит он килограммов под сто пятьдесят, то управляться с ним тяжеловато, приходится звать кого-нибудь на помощь.

Доковыляв до дома на улице Залман Шазар, я тихонько пробираюсь через двор, чтобы со второго этажа не быть замеченным хозяином. Языковые трудности заставляют меня сторониться людей. Закрываю дверь изнутри, ставлю варить кофе, включаю водонагревательный бойлер, обедаю или ужинаю. Валюсь спать. Так практически каждый день. Я снова убежал, убежал от остановки "Я-Москва" до остановки "Я-Цфат". А что изменилось?..ничего.

Можно проработать до шестидесяти семи лет, раз в год ездить в отпуск в Европу и домой в Россию, рассказывать старым знакомым и друзьям как там хорошо и удивляться, как они вообще здесь живут, и годам к семидесяти попасть в этот же самый бет авот в качестве пациента со скрюченными ножками и скрюченными ручками, в которого будут запихивать силком кашу и какао с цукразитом. Не хочу. Ничего не хочу. Хотя, здесь, по крайней мере, я практически перестал себя жалеть. И это уже подвижки. А в остальном, я так и не распутался. Паутина жизни всё сгущается и сгущается на моем жизненном пути.
"..бокер тов!..манишма?!..беседер!..."(Доброе утро! Что нового? Всё хорошо!).....везде одно и тоже, ничего НИЧЕГО и не значит.

Обычная утренняя смена. Побудка, душ, говно, сменные памперсы и мочеприемники. Нарядные бабки и дедки сидят в своих колясках и пускают слюни перед телевизором. Таня (здесь всех зовут просто по именам) пускает слюни особенно активно и что-то мычит. Начальница отделения Элла говорит, что Таня таким образом показывает, что хочет по-большому. Что делать, везу Таню срать. А это всё те еще манипуляции. Надо в туалете пересадить человека на специальный стул с дыркой, соответственно до этого снять штаны, памперс. И таки ждать. Ну, я таки стою и жду. Хотя уже заранее знаю, что Таня срать не будет. Таня весит под центнер, я- семьдесят шесть кило. Но кто кому хозяин?! Я очень быстро стал циником. Гораздо быстрее чем остальные работающие здесь.

Результата ноль. Я в обратном порядке поднимаю Таню, памперс, штаны, пересаживаю её на каталку и везу обратно в общий зал дальше пускать слюни на телевизор. Элле говорю, что нихрена наша Таня не посрала. Как я и говорил. Но я маленький червяк, кто бы меня слушал.

В итоге за пол дня Таня проделывала такие фокусы трижды. А кроме Тани есть еще и другие серуны и Йося, бедный, бедный Йося, из Моссада, который не дождался своей очереди и обосрался. Но Йося сегодня не на моей, так что жопу ему моют две арабские манды. Моют как всегда плохо. На отъебись.

В обед укладываем всех спать. Доставка до палаты. All inclusive. Дошла очередь до Тани. Таня уже возлежит на своей кровати, на боку, и я намазываю её тухас супер кремом от потницы, от опрелости и черт знает вообще от чего. И тут Таня выдает тяжелый камень. Катях прямо вываливается из её сморщенной куриной жопки как какой-нибудь отколовшийся от скалы валун.

Я, в общем-то, не обращаю особого внимания на сие творчество. Доделываю то, что надо. Заворачиваю нашу Танечку в памперс, в саван из одеяла, и желаю ей приятных снов. Но работу свою я всегда делал хорошо. Катях всё это время лежал на тумбе и ждал своего звездного часа. И вот он дождался.

Я беру кусок Таниного говна и направляюсь к Элле. Элла - заведующая нашего отделения стоит за постом мед.сестры и листает какие-то бумаги. Я подхожу и кладу ей на журнал обхода «подарок» от Тани. Прямо так и говорю: "Эл, это тебе Таня передала". И ухожу укладывать остальных Тань. Меня даже тогда не уволили.
Или вот еще был случай.
Кто же знал, что в тот день Мойша не умрёт, а Дгания не родит - никто. Хотя предпосылки были. Но

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 1
    1
    154

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • plot

    Мдаа. Сплошное говно и даже кал. (С). Лучше с голоду сдохнуть, чем такое  видеть и нюхать. Нам такой Израиль не нужон хотя я тоже несколько  еврей где то в глубине своей русской души. Вот у нас в России можно ваще не работать и жить припеваючи, крутясь возля какой-нибудь доброй бабехи. Она и накормит, и обстирает и даст  присунуть  в тепленькое. Лепота! А от такой каторги  как у автора можно враз   приуныть и  кони кинуть на почве потери  психичского здоровья и самоуважения