НЕЧАЯННАЯ РАДОСТЬ (продолжение)

III

День для Георгия Арутюновича Мовсесяна начался крайне неудачно. Утром перегорела лампочка в ванной комнате, а ближе к полудню стало известно, что у него буквально из под носа увели этюд к картине Малявина «Вихрь». Георгий Арутюнович — в среде антикваров и художников Жорик Ереванский — был коллекционером живописи. Этюд он приметил на даче у знакомого писателя и сразу понял, что перед ним подлинник. По сочному пурпурно-алому колориту, по залихватскому водовороту цветастых — до рези в глазах — юбках, по-малявински дерзкой композиции. Самой значительной чертой антиквара, наряду, конечно, с непомерным тщеславием, была удивительная интуиция на раритеты. С нездоровым упорством коллекционера Жорик обследовал почти все блошиные рынки и антикварные лавки не только России, но и Европы, выискивая картины неизвестных художников (благодаря способностям реставраторов они вскоре становились «неизвестными ранее» полотнами Гогена, Кандинского, Петрова-Водкина). Не обходил стороной Мовсесян старинный фарфор, литьё и, конечно, иконы. Шёл на различные, порой уголовно наказуемые ухищрения, чтобы благополучно миновать таможню. Собиратели, в большинстве своём — братья по утробе, но не по духу, и готовы за редкую марку, позеленевшую монетку, а то и за потертый спичечный коробок изжить конкурента со свету, причём в буквальном смысле. А уж за картину или икону, так и подавно!
Георгий Арутюнович был сердит на писателя Головащенко, обещавшего уступить этюд ему, а продавшему холст ненавистному конкуренту Осе Зильберману. Ох, уж этот Ося (Но о нём чуть позже)! Ещё больше злился Жорик на реставратора Красовитова, который вынес вердикт о подлинности картины и разболтал об этом всё тому же Зильберману. Выходит, эта троица обвела его вокруг пальца! Хотя Георгий Арутюнович знал не понаслышке, что в среде антикваров есть люди — и не мало — готовые стянуть медяки с глаз покойника (особенно, если эти пятаки раритетные), но его самолюбие коллекционера было чрезвычайно ущемлено. Чтобы привести себя в состояние физической и психической релаксации у Жорика был испытанный и безотказный метод. Антиквар принимал контрастный душ, облачался в велюровый тёмно-лиловый халат, наливал себе солидную рюмку «Камю» и, раскурив гаванскую сигару, усаживался в глубокое кресло. Отхлебнув изрядный глоток коньяку, хозяин обводил взглядом своё жилище. Интерьер его четырёхкомнатной квартиры был приведён в тщательный галерейный порядок. Как отчётлива связь между генотипом личности и жанром живописи, которому отдает предпочтение тот или иной коллекционер! Из вековой глубины потемневших холстов в Георгия Арутюновича вглядывались нагие обворожительные вакханки, непротиворечиво соседствующие с мускулистыми услужливыми сатирами. Шаловливые пастушки, соблазняя своих туповатых ухажеров, игриво обнажали белоснежные ножки. Смуглые монголы хищно щерились на оцепеневших от ужаса и безысходности юных пленниц. Да, да — Жорик Ереванский принадлежал к сладострастному племени стареющих эротоманов, и, как любой кавказский мужчина, жутко гордился этим. Георгий Арутюнович был элегантно, по-армянски, тощ, высок и, естественно, чернобров. Его биография по части женщин была невероятно насыщена, но столь же однообразна: прелестниц антиквару, как правило, молоденьких натурщиц, поставлял коллега по цеху Ося Зильберман. Шустрость последнего обозначалась не только на ниве сводничества, но и на перепродаже фальсифицированных под старину картин и икон. Исполнителем был художник-реставратор Генка Красовитов, а Иосиф реализовывал поддельные холсты. Старался находить чайников — начинающих коллекционеров, которым и впаривал «редкое полотно» очередного «неизвестного художника». Генка в совершенстве знал технику кракле — как получить микротрещины краски и лака на картине. Для него не были загадкой приёмы старения ткани и древесины подрамника. За несколько лет сотрудничества коммерческий альянс обмишурился лишь однажды. Крутые эксперты, к которым покупатель не поленился отнести холст Куинджи, признали его подделкой. Однако мошенникам тогда удалось замести концы. Причём, Генка с Осей сунули их не в воду, а на кладбище: якобы Иосиф купил этюд Архипа Ивановича у недавно почившего в бозе коллекционера Параскевича. А что с покойника взять?
Георгий Арутюнович допил коньяк. Взгляд антиквара заскользил по картинам и остановился на «Олимпии» Эдуарда Мане. Естественно, копия, но как мастерски написана! Игривое настроение нагой красавицы передалось Жорику — внизу живота приятно потеплело. Георгий Арутюнович затянулся сигарой. «Позвонить Оське, что ли? Пусть девочку привезёт... Заодно и разберемся с этюдом «Вихря».
Антиквар вздрогнул от звонка в дверь. «Кого ещё нелёгкая принесла? Наверное, Зильберман. Легок, сука, на помине. Оправдываться, видать, приехал»...
Георгий Арутюнович убрал бутылку под стол — «хер ему!» — сунул сигару в пепельницу и зашаркал в прихожую. Взглянул в глазок. Перед дверями стоял Николай, талантливый, но не в меру выпивающий художник. Поговаривали, что он уже совсем спился. Но в живописи Коля шарил капитально. «А этому чего надо»? — вздохнул Жорик, щёлкая замками и задвижками.
— Здравствуй, Георгий Арутюнович.
— Привет, Коля, — хозяин протянул руку. — А я тебя только что вспоминал, — Мовсесян кивнул на «Олимпию». — Молодец! Здорово копию написал.
— Я по делу, — Николай, словно не услышал комплимента, чуть приподнял дорожную сумку.
— Ну, коли так, проходи.
— Давненько у тебя не был, — гость нахмурил брови, задержав взгляд на «Олимпии». «Надо бросать пить — сейчас хрен так напишу».
— Присаживайся, Коленька, — хозяин указал на диван. Достал из под стола бутылку. — Выпьешь?
— Ого! — художник наклонился, разглядывая этикетку. — Чё ж такого нектару не выпить... Правда, от самогона к коньячку переход лёгок; обратно труднее получается.
— Да ладно, Колёк, не горюй, — Георгий Арутюнович наполнил рюмки. — Художник и нормальная жизнь? Как-то не по-русски, дорогой...
— Может, по-армянски? — усмехнулся Николай.
— Молодец, хорошо шутил, — захохотал Жорик. Его портил и, собственно, выдавал смех — недобрый надтреснутый. Точно он говорил: «Кто ты такой, чтобы так шутить со мной»?
Выпили.
— Слушай, а меня тут недавно на этюд Малявина кинули, — Георгий Арутюнович снова раскурил сигару.
— А знаешь почему, Жорик? — Николай обвел рукой периметр комнаты. Достал из кармана сигареты. — Потому что ты хочешь решительно всего: и рыбку, и х... й, и этюд Филиппа Андреича.
Антиквар на миг застыл. Сделал подчёркнуто-вежливое движение плечами, как бы одновременно и пожимая ими в недоумении, и соглашаясь с собеседником.
— Ты ведь не ругаться сюда пришёл, быдло? — тонкие губы Мовсесяна зазмеились в недоброй ухмылке. Но никакой восточной жестикуляции — профессия антиквара предполагала выдержку и хладнокровие.
— Упаси Бог, Жорик, — Коля щёлкнул зажигалкой. — Человек цивилизованный и, как ты выразился, быдло, всегда одинаковы, поскольку в каждом задействованы базовые инстинкты. Ещё неизвестно, кто глубже погружен в пороки. Между ними, — если тебе угодно, между нами, — нет этической дистанции. Только социальная.
— Хватит умничать! — антиквар затушил сигару. — Говори, зачем пришёл?
— Я, Жорик, скорее чувствую, чем умничаю, — Николай полез в сумку и вынул из неё пакет. Взглянул на хозяина и вытряхнул на стол икону и складень.
— Ни фига себе! — Георгий Арутюнович привстал с кресла. — «Нечаянная радость» и «Троеручница»! — он поднял голову и взглянул на Николая. — Где взял?

IV

Георгий Арутюнович, не отрываясь, смотрел на иконы. Наклонялся к столу, брал одну из них в руки и скорым шагом подходил к окну. Тут же возвращался на середину комнаты, доставал из кармана лупу и что-то невнятно бормотал.
— Не бойся, Жорик — подлинные, — Николай тяжело опустился на стул. — Коньячку-то налей.
Антиквар нащупал гостя подслеповатыми глазами и рассеянно всмотрелся в него.
— Да, да, Коля, конечно, — кивнув на бутылку, он снова наклонился к святыням. — Как иконы красивы! Но что за ними стоит? Ведь для нас — людей — существенно лишь то, что мы можем пощупать, продать, — Георгий Арутюнович, ощерившись улыбкой, взглянул на Николая. — Или купить...
— Жорик, когда ты так улыбаешься, мне не особенно хочется видеть тебя среди своих врагов.
— Ну, что ты, дорогой! Какие мы враги? — он подвинул рюмку Николаю и манерно поднял указательный палец. — Единомышленники, коллеги, друзья!
Художник наполнил рюмки.
— Нет, Коля, я не буду, — хозяин положил «Нечаянную радость» на стол. — Слушай, а в них есть что-то от итальянского Ренессанса, не правда ли? Та же пластика, цвет, да и композиционная схожесть присутствует — Мадонна, Младенец...
— Ну, во-первых, Жорик, в Ренессансе есть что-то от иконописи, а во-вторых, иконы русской православной церкви, на мой взгляд, глубоко отличаются от живописи итальянского Возрождения даже религиозно: красота их не в земной миловидности, а в сверхземной духовности, — Николай поставил наполненную рюмку на стол. — Любуясь древнерусскими шедеврами, их, как правило, оценивают либо мерой искусства прошлого-позапрошлого столетий, либо — нашего времени. Оба критерия одинаково неверны.
— С этим я согласен, дорогой. А вот духовная значимость икон, думаю, несколько преувеличена — она вселяет в людей необоснованные иллюзии.
— Ты — атеист, Жорик? Или, также как и я, сомневаешься в справедливости Бога?
— Атеист-не атеист... — нахмурился Георгий Арутюнович, — какая тебе разница, Коля? Тебе, например, Он сильно помог?
— Никогда не требуй справедливости у Всевышнего, Жорик, ибо если бы Он был справедлив, то давно бы наказал нас, — художник опрокинул содержимое рюмки в рот. — И то, что Он иногда, в милости Своей, обрушивает стены нашего мнимого благополучия, то это происходит лишь для того, чтобы они не заслоняли нам небо. Для таких людей, как мы с тобой, небеса пусты, — Николай достал сигарету и щёлкнул зажигалкой. — Жорик, пожалуй, пора вернуться на землю. Лучше скажи внятно: что ты думаешь по этому поводу? — художник кивнул на иконы.
— Что я думаю? — антиквар сунул лупу в карман. — Если я тебе скажу, — он кончиками пальцев прикоснулся к святыням, — что это именно то, чего мне не хватало в жизни, то, во-первых, ты мне не поверишь, а во-вторых, загнёшь такую цену, что эти вещи у тебя не купит даже Абрамович.
— Абрамович может и не купит, а вот Ося Зильберман — думаю, таки да, — усмехнулся Николай.
Мовсесян потемнел лицом. «А этот мазурик не так уж и прост, как кажется на первый взгляд». Георгий Арутюнович взял из коробки сигару и принялся ходить по комнате.
— Коля, давай начистоту. Сколько ты хочешь за иконы?
— А скажи честно, Жорик: ты подходишь к этому вопросу чисто материально? Тебя не интересует, где я взял раритеты? Может, запасники Третьяковки пощипал?
— Совесть свою успокоить хочешь, дорогой? — антиквар, щёлкнув зажигалкой, поднёс огонь к сигаре. Пыхнул ароматным дымом. — Коленька, своё моральное превосходство необходимо подкреплять материальными символами — деньгами, то бишь — без чего оно рушится.
— Ты, как всегда, прав, — Николай, вытянув ноги, потянулся в кресле. — Боже, что это за счастье свобода, пока не сообразишь, что ещё нужны и деньги.
— Окружающий мир рационален до мозга костей, он не желает, чтобы им управляла горстка блаженных, которых к обеду ждет лишь чечевичная похлёбка.
— Такие люди, как ты, Мовсесян, меня пугают самим фактом своего существования, — Николай снова наполнил рюмку.
— Коля, если ты во всём видишь негатив, то обязательно его найдешь. Хочешь, я с двух раз угадаю, где ты взял эти иконы? Или даже — с одного?
Художник нахмурился и, ничего не ответив, залпом выпил коньяк.
— Трудно, дорогой, служить прекрасному с таким орденом в петлице. Хотя ты прав: сокровища надо собирать на земле, а не на небе, — улыбнулся хозяин.
— Ох, и накажет нас с тобой Бог, Жорик, — Николай неумело перекрестился.
— Наверное, Коленька, — антиквар затушил сигару в пепельнице. — Не считаешь, что наш разговор несколько затянулся? Короче, я тебе даю пол лимона и...
— И, как говорил мой духовный отец: от мёртвого осла уши, — перебил его Николай и усмехнулся.
— Ну, уши от осла ты сам сможешь купить, а к пятистам тыщам я тебе добавлю ещё... — Георгий Арутюнович взял гостя под руку и подвёл к окну, — вот этот Мерседес, — антиквар кивком головы указал на темно-вишнёвую легковушку, стоящую у забора. — Держи ключи, — он вытащил из кармана связку и сунул её гостю в ладонь.
Коля молча смотрел на машину. Из хаоса бессвязных мыслей неожиданно выплыла одна-единственная, казалось бы, напрямую к событию не относящаяся. «Жизнь значительно проще, чем принято думать: вот и сбылась мечта идиота. — Художник кончиком указательного пальца коснулся носа — не пьян ли? Нет, не пьян. Правда, не черный... Но ничего, — улыбнулся Николай, — можно перекрасить».
— Молчание красноречивее всех слов человеческих, — Георгий Арутюнович похлопал гостя по плечу, — которое, надо полагать, означает согласие. Так или нет, дорогой? Что ты молчишь, черт возьми!?
— Так, — кивнул Николай и, разжав кулак, посмотрел на ключи. — А деньги, Жорик?
— За деньгами придется ехать в банк, — нахмурился антиквар. — Не в моих правилах держать дома такие суммы. Моя работа — в группе риска, Коленька. Как у сутенёра: там красивый товар, и здесь. Там большие деньги, и здесь...
— Там обман, и здесь обман, — добавил художник. — Поехали, Жорик.