Красавица Хильдегард (конец)

4.
Бледный дрожащий рассвет выбелил заплаканные дождем стекла небольшой квартирки на третьем этаже. Серый промокший Париж казался безликим и плоским, словно поблекшая небрежно выполненная гравюра по рыхлому, второсортному картону.
Возле потухшего камина неловко скособочившись в кресле, сидел Владимир Амилахори, в распахнутом на груди халате и бездумно смотрел на просыпающийся город. На столе стояла полупустая бутылка водки с вызывающе яркой этикеткой. Бесформенные огарки свеч, потрескивая кручеными фитилями, медленно умирали. В доме напротив, загорелись окна. Над крышей мокро захлопали крыльями всполошенные сизари. Из труб робко поползли струйки дыма, такие же серые, как и это серое утро. Но вся эта серая обыденность ускользала мимо внимания священника избитого, изнасилованного ночными воспоминаниями... Воспоминаниями, которые не желали, упорно не желали выпускать его израненную, кровоточащую душу из своих мерзких и липких, словно лесная паутина, пут.
...Вдоль перрона прижавшись к промокшим, заиндевелым бортам теплушек, выстроились только что прибывшие заключенные — женщины.
В черном кожаном плаще, сшитых по ноге сапожках, вдоль шеренги небрежно прогуливается яркая, опасно-красивая молодая женщина, обер -надзиратель Хильдегард Нойманн. Ее голубые, слегка навыкате глаза, казалось, лишь из крайней необходимости скользят по лицам женщин, только что прибывшим в концлагерь Терезиенштадт, однако это отнюдь не так. От взгляда ее не убережешься: видит она и тускло поблескивающие золотые коронки в жаждой распахнутых ртах пожилых женщин, и случайно забытые самоцветные камушки простеньких сережек и красивые, утонченные лица молодых заключенных — потенциальных проституток в лагерных борделях Захсенхаузена, Дахау, Аушвица, Бухенвальда, Дора-Миттельбау, Равенсбрюка, Маутхаузена, Берген-Бельзена и Освенцима. Не забывала она и про женщин с длинными, богатыми волосами. Из человеческих волос немецкие фирмы изготовляли портняжную бортовку и за сырье платили основательно и аккуратно.
— Achtung. Jungfrau ausfallen.
Небрежно выплевывая слова сквозь ярко накрашенные губы, наконец-то заговорила Хильдегард Нойманн. Она прикурила длинную папиросу от спички, суетливо зажженной для нее подскочившей к ней сзади младшей надзирательницей, пожилой женщины с грубым и рыхлым лицом простолюдинки.
Окурок в красной помаде упал во влажный, свинцово-серый снег а обер —надзирательница уже прикуривала следующую папиросу.
Хильдегард Нойманн жестом подозвала к себе одного из солдат охраны, вооруженного автоматом. Тот, передернув затвор встал позади нее, чуть правее.
— Повторяю еще раз, для тех, кто не знает немецкого языка. Целки, а также девицы не старше двадцати лет шаг вперед.
Шеренга заключенных женщин раскололась, и вперед вышло с десяток молодых девушек.
— Gut. Sehr gut. Adolf Eichmann, wird sehr zufrieden sein.- Бросила она удовлетворенно и махнув взводу охраны направилась к высоким крепостным воротам над которыми крупными готическими буквами была выведена откровенно циничная надпись: Arbeit macht frei — «Труд освобождает».
...Владимир приподнялся с кресла, подошел к столу и плеснув теплой уже водки, в тонкого стекла стакан, мелкими глотками, словно не чувствуя водочной горечи выпил. А за окном уже копошилась обычная городская бестолковость и кажется даже робкое солнце пробилось сквозь непогодь, но старик со странной, чуть ли не мазохистской настойчивостью все вспоминал и вспоминал те лагерные дни, когда сволочь судьба, лопату и кайло Володи Амилахори, заключенного под номером 081258, заменила на пошлую близость с Хильдегард Нойманн, жестокой и беспощадной обер — надзирательницей, держащей в страхе не только двадцать тысяч заключенных самых разных национальностей, но и тридцать надзирательниц, в основном женщин немецкой крови.
С трудом выдыхая водочное послевкусие, он словно только вчера ползал перед Хильдегард на коленях, выпрашивая жизнь молоденькой девчушке, родной сестренке Наталье, прибывшей в лагерь с последним эшелоном.
— Дурачок ты Володенька...- С придыханием проговорила надзирательница, оглаживая вспотевший живот. После близости Хильдегард становилась несколько болтливее обычного.
— ...Ты даже сам не понимаешь, о чем просишь....Да пойми, в бордели твоя Наталья хотя бы живой останется....Скажи спасибо, что она не жидовочка. Иначе я бы вас быстренько в крематорий перенаправила... Несмотря на то, что ты, мальчишечка, такой смазливый и ласковый... Так —то вот... А война рано или поздно все равно закончится и совсем неважно, на чьей стороне окажется победа. Сестре твоей будет совсем неважно. Ты знаешь, что проституткам лагерных борделей даже татуировки с номерами не колют....Что бы так сказать, не портить товарный вид....Ну, подумаешь, переспит она с десятком другим мужичков, а война закончится, и твоя Наталья о них быстренько позабудет....Да и то сказать, какие они мужики? Так. Доходяги....Дернутся пару раз за две рейхсмарки и все удовольствие....Сам понимаешь, пятнадцать минут для настоящей любви маловато...
Она хмыкнула, бросила взгляд на дорогие наручные часы и, погасив папиросу, усмехнулась:
— Ладно. Хватит болтать....У тебя еще есть пару часов показать, как сильно ты меня любишь...

5.
Старые каминные часы натужно проскрипели полдень, и тут же раздался колокол на городской ратуше. Протоиерей Владимир Амилахори, тяжело вздохнул, перекрестился и начал облачаться в церковные одежды. Сегодня, в его храме службы не было, но он чувствовал страшную, непреодолимую необходимость помолиться за грешную душу Хильдегард Нойманн, женщины надзирательницы в лагере Терезиенштадт, обладая которой в свое время, он дрожал от отвращения и страсти одновременно...

Хильдегард Нойманн (4 мая 1919, Чехословакия — ?) — старшая надзирательница в концлагерях Равенсбрюк и Терезиенштадт. На ее совести более ста тысяч заключенных депортированных в другие лагеря смерти и более пятидесяти тысяч умерщвленных в самом Терезиенштадте.
В первых числах мая 1945 года она покинула стены концлагеря и скрылась. Дальнейшая ее судьба неизвестна.