Химия, Матисс и джинсы (на конкурс)

ХИМИЯ, МАТИСС И ДЖИНСЫ

(Студенчество. Питер. Конец семидесятых)

НА КОНКУРС

 

Главы из повести

(автор – Елена Суланга (Дилакторская Елена Станиславовна),

канд. геол.-мин. наук, член СП России, СПб)

 

1.

Безликий

   Мы пересеклись с ним под Питером, в знаменитых Саблинских пещерах. Там бывало много нашего брата-студента. Общались при мерцающем свете фонариков и тускло горящей хозяйственной свечке. Романтика…

   Путешествие под землей. Впервые в жизни. Пещеры образовались после выработки: там раньше добывали кварцевый песок. Мы проходили коридоры, залы, ползли по шкуродёрам, видели подземное озеро… Розово-красные отблески по стенам. Сказочно и красиво. И торжественно в то же время. Наконец нас привели на место отдыха. Ниша большая, а в ней, как я помню, стоял импровизированный стол, покрытый клеенкой. Сиденья тоже были, Бог весть, из чего. На столе несколько бутылок вина и стаканчики. А также – то ли журнальчик, то ли небольшая книжечка. Мы здесь, как оказалось, должны были пережить небольшое приключеньице. Сейчас о нём расскажу.

   Всё это придумали студенты-географы, по совместительству – спелеологи, которые знали эти пещеры как свои пять пальцев. Они часто водили туда народ на экскурсии. Маленький такой нелегальный приработок. Нас, студентов-геологов, тоже пригласили, но, конечно же, бесплатно. Ну, коллеги, можно сказать – географы с геологами. Но именно нашей группе повезло с приколом и ужастиком. Квестом, как сейчас говорят.

   После двухчасового, если не больше, путешествия всем хотелось присесть и отдохнуть. Если еще учесть, что девчонок, независимо от их габаритов и веса, парни сажали на спину и тащили на себе, когда группа шла по неглубокому подземному озеру. И нервы пошаливали – это после шкуродёров. Полный экстрим: а слабо, пролезешь или застрянешь? Как в полумраке преодолеть узкий, зачастую вертикальный проход-лаз, если заранее не понятно, какая часть твоего тела протиснется, а какая может и застрять… В общем, побродив там и сям и надышавшись сырого холодного воздуха, нам всем в радость было сесть за стол вместе со спелеологами, на их, так сказать, импровизированной базе отдыха.

Сидим. Нам наливают вина, по сути, местной бормотухи – настоящего вина не так-то просто было купить в те годы, да и стоило оно немало… Пьем бормотуху. Становится весело. Студент-географ по кличке Гризли, самый главный в группе, берет со стола книжицу и начинает читать, стараясь придать своему голосу замогильные нотки. Текст научный, о вреде алкоголя на человеческий организм, со всеми подробностями – от трясущихся с похмелья рук до галлюцинаций с чертями и змеями, ну и так далее, заканчивая стандартным циррозом печени, ах да, забыла, и суицидом, конечно. Кто там повесился, не помню, но все тезисы сопровождались конкретными примерами из жизни.

   «Ну вы пейте, пейте, замёрзли же!» Допиваем холодную бормотуху, пока согревается вода в чайничке на спиртовой горелке. Затем нас угощают хлебом и горячим чаем. Приятное и долгожданное тепло усиливает воздействие поглощенного ранее алкоголя на организм. Нам хорошо. Мы подмигиваем друг другу и пытаемся хохотать. Веселимся, вспоминая любимые анекдоты. И вот тут…

   «Тише!» – вдруг кричит кто-то. Мы замираем на полуслове. Один из студентов-географов прижимает палец к губам. «Слышите?» – чуть слышно произносит он. «Нет… А что?» – с волнением спрашиваем. «Он здесь. Уже близко». «Да кто же, говори, ну!» «Белый спелеолог, – замогильным голосом отчеканил тот. – Бежать поздно…» «Кто-кто?» Мы в ужасе бледнеем и вжимаемся в сидения. «Ребята, понимаете, это мертвец. Он погиб тут в пещерах давным-давно, и всё не может успокоиться. С тех пор так и бродит». «А чего ему от нас-то надо?» «Не знаем. Каждый раз по-разному…» «Душу чью-то решил забрать! А может, просто выпить хочет», – оптимистично заметил Гризли, присоединяясь к разговору.

Наступила тишина. Спрашивать больше не хотелось. В нашем подземном мраке горела, точнее, едва мерцала всего одна свеча. Та самая, белая, хозяйственная. Мы вдруг увидели, как в отдалении коридора замаячило что-то белёсое. Ладно бы просто замаячило, так нет, оно, слегка покачиваясь, стало приближаться к нам, противно шурша ногами по подземному грунту.

   Кричать, визжать хотелось ну очень как. А ещё больше – бежать. Но вот куда? А оно приближалось, всё шаркая ногами и мерзко так подвывая. Тут Гризли взял пустой стаканчик и протянул мне – держи! Я покорно держала, пока он наполнял его вином. «Теперь дай ему стакан, а то не отстанет». А подошедший призрак уже нависал над моей головой… Ничего не соображая от ужаса, я протянула привидению бормотуху. Белый спелеолог издал какой-то утробный звук, взял одной рукой стакан, выпил залпом до дна, и вдруг выпростал другую руку и протянул ее в мою сторону. Ладонь коснулась лба, и я ощутила обжигающий холод мертвых пальцев.

   Оставалось только заорать со всей мочи, но крик застрял в глотке, и наружу вырвался лишь какой-то сдавленный полу-хрип, полу-хрюк… Инстинктивно дёрнула рукой. Странное сидение подо мной неожиданно закачалось. Чтобы не упасть, я вцепилась в мертвеца, точнее, в белое покрывало этого безжалостного призрака, пришедшего по наши души. Покрывало вдруг съехало на пол. А под ним обнаружился… нет, не скелет, не мертвец – обыкновенный парень, одетый во что-то темное.

   Спелеологи дружно ржали. Милый такой прикол в духе атеистического времени. Мы сконфуженно улыбались. Призрак пожал руки Гризли со товарищами и присел к столу. Нам всем еще раз налили по стаканчику бормотухи…

 

   Тот молодой человек, с которым я потом стала встречаться, находился среди студентов. Но – не геолог и не географ. В наших студенческих тусовках были, в основном, будущие специалисты науки о Земле. Иногда к нам присоединялись физики и математики, но редко, по правде говоря. Они вообще считались умнейшими из умнейших и обычно держались своей компании. Других студентов я не встречала. А этот… Когда мы шли от пещер к железнодорожной станции, бурно обсуждая пережитое приключение, он болтал вместе со всеми. Я обратила внимание, что тема часто касалась искусства: театра, музыки и даже вокала.

   Стала прислушиваться к разговору незнакомых (точнее, малознакомых – в подземелье мы все-таки были вместе) молодых людей. Столько всего нового! Я всегда как-то пасовала перед образованными собеседниками. Искусство меня и манило, и дразнило, и отталкивало одновременно. Но для читателя это надо бы прояснить.

   Дело в том, что моя бабушка, профессорская жена, отчаянно стремилась воспитать меня в духе, приличествующем профессорской внучке. А это значит, что были наняты гувернеры, консерваторские преподаватели музыки, ну и так далее, всё для культуры. Всем им я, разумеется, порядочно попортила нервы. Мне хотелось заниматься спортом, путешествовать, дрессировать огромных собак, бренчать у костра на гитаре. Спорт мне запрещали. Собак – тоже. Приходилось сидеть дома, и после уроков, плюхнувшись на старинный крутящийся фортепианный стульчик, терпеливо играть бесконечные гаммы с ганонами – Карл Эдуардович был все-таки строгим преподавателем. Потом спрягать немецкие глаголы и учить неправильные английские с Нэнси Ивановной. Петь что-то скучное и классическое. Нудно-то как, ну прямо до чертиков! Назревал протест. Буря протеста. Из меня лепили что-то такое, чем я не была, не могла быть, и всё тут.

   Сначала я завела животное. Поскольку собаку категорически не разрешали, я притащила с улицы бродячего кота-подростка, это был мой Кузя, и с ним можно было теперь неспеша обсуждать все планы на будущее.

   Я хотела стать геологом. И точка. Бабушка же планировала подготовить меня либо в консерваторию, либо в художественный институт. Уже договорились с новыми преподавателями: я должна была стать совсем культурной девочкой и изучать живопись, театральное искусство и тому подобные науки. Пришлось устроить забастовку. Я решительно сказала «нет». Помню, бабушка плакала, я что-то играла, ей в утешение, с ненавистью стуча по клавишам.

   С того самого дня моим пособием стали книги о природе, учебники химии, математики, географии и даже астрономии. Я стала также заниматься спортом. Купила гитару. А область изящных искусств отошла надолго на задний план.

   Но все же, в той недоученной и недомученной области оставалось много всего интересного и притягательного. Увы, я это отвергла сама. Конечно, ничего нельзя вколачивать ребенку насильно, даже самое интересное занятие может быстро опостылеть… Так вот здесь и получилось. В итоге все люди, хорошо разбирающиеся в изящных науках, стали казаться мне культурными и начитанными, в то время как я на их фоне чувствовала себя недоучкой. Да, я знала формулы и умела с ними обращаться. Могла рассказать, как это здорово и интересно – читать историю Планеты на языке химии и математики. Ну да им проще, конечно, спеть или сыграть… Впрочем, я отвлеклась.

   Прислушиваясь по дороге к разговору, я очень скоро поняла, что парень тот хорошо разбирался в музыке. Значит, образованный. Как уж он среди нас, дикарей, оказался, вопрос.

   Неожиданно слышу – разговор коснулся негритянского джаза. Дай, думаю, встряну. Джаз я не очень люблю, а вот блюзы и спиричуэлс – самое то. Я во время учебы жила у тети, родной сестры деда-профессора. Тетушка очень любила музыку, прекрасно разбиралась в ней и собирала редкие пластинки, в основном, классику, но были у нее и «негры». Мне эта музыка особенно нравилась. Я под нее засыпала, когда тетушка заботливо ставила на сон грядущий «Когда святые маршируют», «Небесную колесницу» и многое-многое другое.

В общем, встряла я в разговор и тихо спросила, знают ли парни репертуар… и чисто так по-английски (спасибо Нэнси Ивановне!) произношу имена исполнителей-вокалистов. «Ой, нет, не знаем! А кто это?» «Ну да негры – говорю, – и поют они здорово, мне лично нравится». «А ты спой, раз уж к слову пришлось!» – просят они. Ну, со слухом у меня без проблем. Говорят, отличный, музыкальный. Вспомнила, что даже немножко вокалу училась, ну это когда из меня культурную пытались сделать.

   Пою. Ни разу раньше не пела эти песни. Включаю в голове пластинку и стараюсь сначала услышать и вспомнить, а потом воспроизвести. Мы идем по длинной, прямой как стрела, дороге. Ярко светит утреннее солнце. Звучат песни на английском языке. Стараюсь не терять акцента – как слышалось, так и запомнилось. А у всех акценты разные – один – у Белафонте, другой у Мариам Макеба, третий у Одетты, поющей таким низким, почти мужским густым басом… ой, контральто, простите. Повторить это было сложнее всего, я брала на октаву выше, конечно, пытаясь сохранить легкую хрипотцу, густоту звука и гортанное «а». Вот так и развлекала немного опешивших студентов. Ну да, в какой-то степени мстила географам за прикол с привидением. Мол, вот вам в ответ и наше «не слабо!» По тем временам почти вся западная музыка была запрещенная, с одним только нюансом: раз это негритянская, а негры – борцы за свободу, то можно, плевать, о чем там они поют. А песни были о жизни, о свободе. О Небесах, о Боге, который всегда рядом, куда бы мы ни шли. Но мы вот так и шли, а о большем никто не задумывался…

 

   Парень тот сам потом ко мне подсел, уже в электричке. Тихо так спросил, где я этой музыке научилась. В то время у нас стукачей было, увы, немерено. Пластинки-то западные! Из «вражьего», можно сказать, стана. Включила интуицию. Нет, вроде, интерес у парня искренний. Глаза так и горят. Сам что-то напевает, постукивая кончиками пальцев о спинку сидения. Не похож на осведомителя.

– А ты играть умеешь? – спрашиваю его.

– Ну да. На фоно, на гитаре там…

– Послушать хочешь? Пластинки есть. Гитара тоже, если что. Да и рояль стоит…

– Давай!!! А где?

   В общем, я ему рассказала про тетушку, и мы договорились, что он придет к нам в гости. Тетушка всегда гостей любила. Она для них-то пластинки и покупала у проезжих спекулянтов. Последние копейки (рубли, точнее) с пенсии отдавала. Потом какое-то время могла сидеть голодная, но не унывающая. У нее был музыкальный салон, по тем временам – прекрасная пластиночная коллекция, можно сказать, уникальная. Стерео-колонки. Концертный «Блютнер». Как он только в комнате помещался, рояль-то огромный. Что там моя гитара, по сравнению с этим величественным инструментом! Ну, подумаешь, чешская «Лигнатоне» с серебряными струнами. Я-то на ней только бренчу…

 

   Короче говоря, в назначенный день он пришел. Высокий, стройный. Шатен, кажется. На этом всё. Ни имени, ни лица его я не помню. Стерлось, словно безликий человек посещает теперь мои воспоминания. Зато четко помню запах алкоголя. Днем… Как-то это показалось несколько странным, однако я не стала долго размышлять. Ведь познакомились мы тоже после совместного выпивания пещерной бормотухи. В общем, подумала, ну бывает, ерунда.

   С тетушкой он сразу нашел общий язык. Я слушала их беседу, не возникало никакого чувства ревности, что не со мной. И пусть себе болтают! Я привыкла все запоминать и включалась в разговор только в самом крайнем случае. Мы прослушали негритянские блюзы, потом он зачем-то попросил «Лунную сонату», она была и с Рихтером, и с Софроницким, лучшее на тот момент, что вообще выпускалось в виниле.

   Потом взял мою гитару. Увы, играл он так себе, хуже меня, хоть я сама научилась играть, точнее говоря, бренчать, зная ноты и имея скромный опыт игры на фортепиано. А может, он выпивши был, поэтому плохо и играл? И петь не пел ничего, так, наигрывал что-то в задумчивости.

   Вечер был немножко странный. Казалось, что парень что-то искал, словно слепой, в окружающем мире. Не кого-то, а именно что-то. Как объяснить? Ох уж эти творческие личности! Понять их сложно, а в какую-нибудь математическую формулу они явно не запихиваются. Я тогда и не стала вникать, было бы зачем. Ну, закончился вечер, он ушел, и ладно.

 

   Встретились мы потом дня через три-четыре, он предложил посидеть в кафе «Рим», это на Петроградской, недалеко от того места, где я у тетушки жила. Сейчас этого кафе давным-давно уже нет, а тогда оно было известным и даже модным в Питере.

   Я заказала кофе. Он – белое сухое вино. Выпил. Потом ещё. Но ведь не водка, успокаивала я себя. Он восторженно вспоминал мою тетушку, говорил, что она необыкновенная, умная и замечательная. Про пластинки немного. И под конец – большой и длинный монолог о своем кумире, на тот момент уже скончавшемся актере Павле Луспекаеве. Тот самый артист – «таможня дает добро». Так много он знал об этом артисте, и столько всего рассказывал, что я почувствовала себя неловко, сама ведь почти ничего не читала на эту тему. Почему именно Луспекаев? Чем он поразил того парня, чем привлекал? Я так тогда и не поняла. Вникать не стала. Мысли мои на тот момент, если честно, были заняты совсем другим. Вот он пьет вино. Днем. Мне предлагал, я отказалась. Нет, я не ханжа и выпить могу, но тут было что-то непонятное для меня. У нас, дикарей-геологов, в отличие от людей культуры и искусства, есть свой кодекс чести, и вино там стоит далеко не на первом месте. Мы часто бываем в экстремальных условиях. Может любая беда приключиться! Вот в Казахстане, например, один неразумный студент предыдущих курсов выпил водки на сорокоградусной жаре и закусил пшенной кашей. Ну и отключился быстро, и стал помирать. Зачем, спрашивается, пить сдуру, да еще на таком пекле??? Помочь ему, увы, ничем уже не смогли. Столько лет потом страшилку эту рассказывали на занятиях по общей геологии... А другие студенты еле спаслись от медведя, это в Северной Карелии, в глухих местах. Выпили, стали песни орать. Где уж эту бутылочку припрятали… Не разрешено ведь по инструкции. Ну тут мишка лесной и пришел на звуки. Мол, а че-это такое тут у вас? Ладно, те, кто не пил, сообразили отдать лесному гостю весь запас провианта. Сами потом на грибах и чернике продержались пару недель, зато нежданного гостя спровадили и живы остались. Столько таких случаев! Забегая вперед, скажу, что геологи-выпускники с нашего курса погибли по вине пьяниц: один парень на Байкале утонул, перевернулся катер, другие ребята, целая группа, в Карелии на болоте оказались, ящиками их придавило – не выбраться: машина кувырнулась с гати в топь; обе эти трагедии хорошо помнят. В обоих случаях транспортным средством управляли весьма нетрезвые люди, это их вина за погибших ребят! Так получается, что на подкорке у нашего брата-студента: выпить, погулять можно, но лишь в том случае, когда вся работа сделана и наступило время расслабиться и просто отдохнуть. Дурака повалять – почему бы и нет, но мы категорически не смешиваем работу, учебу – и веселое времяпрепровождение… Либо одно, либо другое. Ну и меру надо держать, мало ли какой медведь нагрянет.

   Ну а он? Просто так сидеть и поддавать – это казалось ненормальным, бессмысленным и даже диким где-то. Ладно. Посмотрим, что дальше будет. А вдруг это случайность, или выпендреж такой? Так и не поняла сначала, что парень-то был уже с зависимостью. Не разбиралась я в таких делах.

 

   Мы еще пару раз выбирались с группой студентов куда-то на природу. Были приколы, иногда бывало и вино. Но особо пьяными никого не назовешь! У нас не напивался никто, в обществе это всегда презиралось. Помню, прибился как-то один парень, на физмате учился, умнющий, мать-отец профессора, тетка кандидат… но как выпьет вина, так и тянет его еще и еще, до полной отключки, и всем это было до ужаса противно. Мы могли немного выпить для куража. Хотя и не обязательно. Суть же наших встреч была в общении, мы ведь очень разные, со всех уголков огромной страны! Каждый человек казался по-своему интересен. Если кто еще на гитаре бренчал, и стихи знал – ну совсем супер! Жизнь бурлила и кипела. А алкоголь – это же статика, от него при избыточном употреблении только в животе бурчит и в сон клонит. Для стариков это дело, думали мы. Им скучно, они погружаются в свои воспоминания. А мы… Сидим и смотрим на небо. Сколько лун кто видит? Одна луна – совсем трезвый, две – в процессе, а если десять – ну полный кайф! Все это было какой-то запоздалой детской игрой, юношеским приложением к романтике, и не более. Любая же патология вызывала у нас резкое отвращение, как нечто больное и крайне неприятное для подражания.

 

   Потом мы еще раз были в «Риме», и там он занял у меня пять рублей. Мы пили кофе, он спросил, хочу ли я немного коньяка, сам заказал себе. Но ведь немного! У меня крутились в голове весьма противоречивые мысли. Вроде все мило, но под ногами словно разверзалась мерзкая болотина с двойным дном. Ох уж мне эта интуиция!

   А потом он пригласил меня к себе.

 

   Я надела длинную джинсовую юбку и серебристо-голубой свитер из тонкой козьей шерсти, мой любимый – выручал всегда, я носила его с собой в поле на всякий случай, если промокну под дождем или замерзну. Ах да, поле – это термин, полевые работы у геологов. Забыла пояснить. Мать связала, он был пушистый, невесомый и напоминал легкое облачко, ну и как оберег я его ощущала для себя, хоть вещь носильная, а не амулет или брелок какой. Бывает…

   Я помню дом высокий, блочный, лифт, мы поднялись на верхний этаж. Зашли в его квартиру. Я помыла руки в ванной и стала ждать, когда пригласят на кухню. Интересно, как он живет, есть ли инструменты, книги? Ведь между нами не проскочила еще искра взаимной симпатии, и мы просто были друзьями. Как в той песне – «добрый молодец с красной девицей». Мы, молодежь, в те годы жили по законам свободных отношений. Если симпатизировали друг другу, то могли со временем стать любовниками. Ну, или пожениться. Никто никого не осуждал. Но нам всем в студенческой среде несвойственно было иметь кратковременные любовные связи. Таких людей – а они встречались крайне редко – мы старались игнорировать, считая их какими-то… больными, что ли. Или «грязными». Брезговали даже общаться. Думаю, не без основания. А случаев насилия –

такого вообще не припоминаю. Ведь если не нравится какая-то одна девушка, так других полно, всегда можно найти себе пассию при желании. Но для нашего круга главное – встать на ноги, закончить вуз, получить профессию… В общем, я совершенно ничего дурного не опасалась.

   Расчесала волосы – любила носить распущенными: длинные, светлые и вьются – красиво. А то в полях они вечно под шапкой или платком, как у бабы Яги… Ничего, девушка вполне себе городская! Подмигнула своему отражению в зеркале. Вдруг с удивлением слышу голоса: парень мой с кем-то переговаривается, с каким-то мужчиной, и голос у того скрипучий, с нотками болезненной хрипотцы. Вот странно… На кухне, вроде.

   Захожу. Стол. На столе водка и три стакана. Мой друг стоит, а приятель его сидя нарезает колбасу докторскую огромными, с палец толщиной, ломтями. Нож в его руках – ну тесак просто. Настругивает колбасищу прямо на тарелки этим тесаком. Сам толстый, лицо отечное – совершенно несимпатичный, и судя по всему, уже пьяный.

   Водяру разлили по стаканам. Несимпатичный протягивает мне один: «Ну, за геолога!» И подмигивает: «Залпом слабо?»

   Ну, на слабо меня просто так не возьмешь. Это вам не негритянские блюзы. Я взяла стакан, поднесла его к носу, зачем-то понюхала водку. Потом поставила обратно на стол.

   Сидящий жирный тихо заржал. Мой парень покраснел, но промолчал. Мне показалось, что он каким-то образом зависел от этого своего приятеля, но вот толком не могла понять, чем же. Пока крутила мозгами, сразу ли уйти, или все-таки спросить себе кофе – раз уж я здесь – вдруг чувствую, робко кто-то подошел сзади и тронул меня за локоток. Оборачиваюсь с удивлением. Вроде, ни с кем не знакомили, когда я вошла… Женщина стоит, невысокая, маленькая даже, я бы сказала, немолодая и какая-то хрупкая. Хорошо помню ее лицо: бледное, круги под глазами: похоже, что часто плачет. Волосы – кудряшки, химия. Темненькие, подкрашены кое-как. Халатик пестренький. В целом, существо совершенно безобидное. Зовет меня куда-то. Я парням кивнула, мол, сейчас. Иду. А она меня в какое-то другое помещение завела, комнатку маленькую, или там был тупик коридора. Держит так меня за локоток и смотрит прямо в глаза. «Ты, дочка, беги отсюда!» Я удивленно таращусь, мол, опасности нет, никто не нападает. А если и так, я и приемы кое-какие знаю, не только музыке и вокалу училась. Да и бояться-то – кого?! Интуиция включена: парни мне не опасны. Точнее, я для них – не цель. Ну, чувствую так ситуацию. А та шепчет: «У него (имя парня моего называет) старший брат уже в ЛТП. Но он безнадежен. И мой младшенький там скоро окажется. Наследственное. От покойного мужа. Я ничего не могу поделать, ничего…» Она закрыла свое бледное лицо руками и тихо заплакала.

Нет, ну всякого я уже навидалась за свою короткую жизнь, но вот чтобы так вдруг страшно стало! За эту маленькую и хрупкую бедную маму… Я по-женски очень ее поняла и от всей души пожалела, а она, вытирая слезы, шептала мне, чтобы я уходила, потому что ее сын – да, красивый, молодой, статный, умный – и добрый, мухи не обидит… но вот с зависимостью, и это ужасно. Неизлечимо, и точка.

   А что за друг нехороший – так это я и спрашивать не стала. Кивнула ей, да и ушла. Те еще колбасину свою дорезали и, видимо, особо не печалились моему уходу.

   Потом была еще одна встреча. Всего одна. Недели через две. Он позвонил и сказал, что готов отдать мне те пять рублей, которые занимал в «Риме». Я, честно говоря, была уверена, что уже не вернет. Но вернул.

   Мы встретились в подъезде тетушкиного дома. Он старался не смотреть мне в глаза. Молча протянул пятерку. Я молча взяла и убрала в кошелек. Просил тетушке кланяться. Вид у него был очень виноватый и смущенный.

 

   Вот, собственно говоря, и всё. Помню водку, жирного, мамочку эту бедную, помню дом, квартиру, где что стояло – ну хоть сейчас заходи! Если честно, даже Гризли помню, как выглядел. И друзей своих из разношерстной студенческой компании. Вообще всё сохранила память. Кроме его лица. Стерся лик, а вместе с ним и имя. Почему? Как в древнеегипетских картушах, когда боги кого-то проклинали.

   Остался только вопрос: а зачем это мне в жизни выпало? Зачем судьба втянула меня в круговорот событий и послала странный жизненный эпизод? Для чего мне показали это цветное кино конца семидесятых??? Нет ответа.

 

   Из всей истории, как ни странно, я вынесла две вещи. Я не пью водку. Вообще. Это раз. И я ненавижу, когда кто-то нарезает колбасу толстенными кусищами. Просто ненавижу…

 

Прогулка по крыше

   Вечеринка по случаю окончания университета. Геофак 80-го года. Долгожданный праздник радости и прощания. Конечно, по сравнению с защитой диплома – мероприятие малозначительное. Но все равно знаковое – ну как не посидеть, не пообщаться с друзьями перед окончательной разлукой! Целых пять лет были вместе…

   Мы очень долго стояли во внутреннем дворе Университета – почему-то дверь в здание НИФИ, где уже был накрыт стол, оказалось запертой. Видимо, забыли ключи на место повесить. В общем, стояли мы, стояли, переволновались, да и проголодались порядком. А потом, как дверь открылась, вся орава бывших студентов и новоиспеченных инженеров радостно рванула на верхний этаж к месту отдыха.

   Так как частенько это бывало у нашего брата, сначала все, что стояло на столах, мы подчистую съели, а потом стали думать, чем же теперь закусывать оставшееся в изобилии вино? Притом, что все бутылки были заранее открыты, а вот воды для запивки не поставили никакой. Вино прекрасное, «Изабелла», сладковатое и некрепкое. Мы его пили-пили, пока не надоело. Потом тосты закончились, и большая компания стала разбредаться по парам-тройкам для уединенной беседы, кому с кем интересно. Брали с собой по бутылочке – не пропадать же!

   Я сижу одна, о чем-то мечтаю. Мои друзья должны были подойти примерно через час к дверям НИФИ, чтобы потом всем вместе пойти кататься на корабликах в белую ночь. Немножко скучаю… по шоколадной конфетке, которой хочется закусить уже приевшееся однообразием вино.

   Вдруг слышу: «Ленк, пошли на крышу!» Смотрю, Валера стоит. Он, правда, был совершенно с другой кафедры, но мы дружили. Слышу, тут же кто-то заорал: «Эй, давайте выпьем за Королеву нашего вечера!» – и на меня кивает. Я так и не поняла, в чем суть прикола. Или это было серьезно? «Пошли-пошли, – Валера тянет меня за рукав. –Че тут сидеть?» Я цап со стола «Изабеллу». Вид и вправду королевский: протертые темно-синие джинсы, длинные распущенные волосы, перехваченные на лбу модным шнурком от ботинок, куртка с бахромой, как у индейца, и босоножки на высоких каблуках, дорогущие по тем временам. Ах да, кожаная сумочка на длинном ремешке через плечо. Вот и вся экипировка. Во что был облачен Валера, не помню, но он с некоторых пор уже не выделывался так, как многие из нас.

   Надо сказать, что с самого первого курса все студенты разбивались на группы и старались держаться вместе. Дружба эта была странной, потому что невозможно назвать принципа, который нас сближал. Примерно так весьма хаотично прилипают к разлитому клею совершенно разнообразные кусочки…

   Мы вместе путешествовали, вместе делили последнюю корку хлеба – заповедь «накорми ближнего своего, как самого себя» соблюдалась безукоризненно; все жадины и скряги, которых было очень немного, подвергались общественному презрению.

   В одной из таких групп, где находилась я, оказался и Валера.

   Наши самые интересные студенческие приключения начались в Крыму. Геологическая практика – два месяца маршруты, палатки, жара, кормили кое-как за государственный счет. Вечно голодные, но жизнерадостные, мы совершенно не унывали. Если посылка с едой, делим на всех. Любая добыча – общая. Например, одна девчонка наша, мастер спорта по настольному теннису, на спор выиграла у местных турнир и на полученные деньги купила молока, много-иного пачек, на весь голодный лагерь хватило… Ну а Валера, тот воровал для нас гусей.

   Вообще, он старался обычно держаться особняком. Поначалу, как поступил, поселился в общежитии. Он был с северов, немного бледный, с правильными чертами лица и какой-то внутренней сосредоточенностью. То есть, иногда мог вместе со всеми валять общего дурака, а иногда вдруг исчезал и не говорил, куда и зачем. Ну а нам какое дело? Я сама жила то у тетушки на Кировском, то в общежитии. Ну и меня тоже особо никто не и спрашивал, куда я ухожу на ночь. Никто не следил и за личной жизнью Валеры. А потом он как-то раз пришел в общагу счастливый, рот до ушей, говорит, женился, ну и дочка у него родилась. И вот когда мальчишки пивком баловались, Валера покупал дочке памперсы – по тем временам вещь неслыханная и дорогущая. Он жил этой семьей, этим ребенком, но никому ничего толком не рассказывал.

   В Крыму лицо его загорело, светлые волосы и голубые глаза очень симпатично смотрелись на темно-оливковом фоне южного загара. Постепенно он отходил от серьезности, обычно присущей его натуре, и стал принимать участие в обычных студенческих приколах, пранках и прочих милых выходках.

   На практике у нас был всего один выходной, и он приходился на середину недели. Мы отправлялись в путешествие, разумеется, автостопом. Местные нас без разговора подбрасывали куда надо. Вообще, у местных был этический принцип: с питерских студентов денег не брать. Москвичей почему-то любили меньше…

   Ну вот, собрались мы как-то в Бахчисарай. Надо приличное что-то одеть. Единственные Валерины джинсы сильно заляпаны кровью ворованной птицы: похищенных и убиенных гусей он сам потом разделывал, пока мы разводили в темноте костер для приготовления ужина. Вино покупали у всем известного деда Порфирия, имя которого давно стало мэмом в студенческой среде. Дешевая виноградная бормотуха, мы запивали ею полусырую гусятину. Потом потихоньку пели запрещенные политические песни под гитару. Ну и прочие иные.

   В общем, джинсы для культурного путешествия я Валере дала свои, болгарские, светло-голубые. На шею он надел амулет из медвежьего клыка. Потом накинул меховую жилетку и нахлобучил на голову синюю шапочку с кисточкой типа ночной колпак. Что за обувь, не помню. Но прилично выходило. А у меня оставался польский джинсовый костюм, фиолетовый, с розовыми разводами и множеством блестящих кнопок. Ну и мои знаменитые босоножки на высоких каблуках. Уж, кажется, где я только в них не бывала, куда н