ЦВЕТЫ ВРЕМЕНИ (на конкурс)

Цветы времени

 

1

 

«В тот год, почти сразу после праздника Непорочного Зачатия на небе показалась одна из тех звезд, что называются кометами. Впервые она появилась поздно вечером. Сверкала она столь ярко, что свет ее озарял большую часть неба, исчезала же комета незадолго до того, как прокричит петух перед рассветом. Что же до того, была ли то новая звезда или старая, сияние которой Господь увеличил, дабы явить миру еще одно чудо, то знать о том может лишь тот, чья мудрость управляет миром. С уверенностью можно лишь сказать, что всякий раз, как становятся люди свидетелями подобного чуда, так вскоре обрушивается на них нечто ужасное или удивительное…»

 

Так было написано о комете, сиявшей на небе точно божественный меч, повергающий в ужас и трепет. Глядя на нее, люди останавливались, качали головами и рассуждали между собой:

- Ох, не к добру знамение, не к добру! Видно, тяжелы наши грехи, и Господь подает нам знак.

Сказав это, они крестились, и, поеживаясь на январском морозе, торопились домой к пылающему очагу и горячей похлебке, за повседневной суетой забывая о грозном предзнаменовании, разве что щедрее жертвовали церкви и нищим.

И только два человека во всем городе непрерывно думали о комете.

 

 

- К чему так трудиться? – с неудовольствием встретил отца Михаила епископ Одуэн. – Мы держим слуг.

Отец Михаил положил ношу на стол, подобрал несколько упавших свитков. Священнику было немного за сорок, и стриженные в кружок волосы начали седеть, приобретя цвет соли с перцем. Лицо имело черты твердые и даже несколько грубые. Нос великоват, губы чаще крепко сжаты. Глаза, посаженные глубоко, серые, цвета зимнего моря, глядели холодно, выдавая отпрыска древнего и могущественного рода. Он казался человеком умным, каковым и являлся на самом деле. Отец Михаил был духовником нескольких знатный фамилий города и доверенным лицом епископа Одуэна.

- Никто не должен видеть эти книги, - возразил отец Михаил патрону.

Епископ скривился. Это еще больше отдавало театральностью, и еще меньше понравилось ему.

- Что стряслось?

Он поправил меховую накидку. Угли в камине подернулись черным пеплом и остывали. Епископ снова начинал мерзнуть. Вечный холод поселился в его стареющем теле, терзая и зимой, и летом. И только жар костров, на которых сжигали ведьм и еретиков, согревал ненадолго.

- Дело не терпит отлагательств, – отец Михаил перебрал свитки, и, найдя нужный, прищурился – зрение с возрастом ослабело, и прочел:

- «Люди видели и дивились знамению, спрашивали друг друга о смысле его, но никто не мог узнать промысел Божий. И на третий месяц, когда исчезла комета, с востока хлынули дикие племена. Огнем и мечом прошли они по землям короля Роберта, и повсюду раздавался плач вдов и сирот…».

- К чему это? – епископ сделал нетерпеливое движение. Он не сомневался в познаниях отца Михаила, да и сам припоминал прочитанное.

Отец Михаил бережно скрутил свиток и ответил:

- Варвары захватили королевство, казнили старого короля и многих его людей. Трон короля Роберта достался Болдуину Сварливому, и тот основал новую династию. Я взял этот пример потому, что это случилось не так давно. Но есть и множество других свидетельств.

- Так что же? Ты видишь в этой комете вестницу?

- Да.

Епископ задумался, прикрыв глаза.

- Все в руках Божьих… - наконец произнес он. - Но предположим, ты прав… Нынешний маркграф излишне мягок к еретикам. И месяца не прошло, как он отпустил двух ведьм, приняв их лживое раскаянье. Но сказано: «не верь ведьмам, ибо они заключили союз с Сатаной и лживы, и уста их вливают яд в уши, слушающих их». Сможем ли мы искоренить ересь и спасти заблудшие души одними увещеваниями, когда они упорствуют в заблуждениях и грехе, что и пытки, и огонь не заставляют раскаиваться и отрекаться от Сатаны?!

Отец Михаил молчал, сложив руки в широких рукавах и опустив глаза. На этот вопрос они смотрели по-разному.

Вдруг дверь, заскрипев, приоткрылась, и в комнату, громко мурлыча и задрав хвост, вошел черный кот. Его ярко-зеленые глаза остановились на отце Михаиле. Кот то ли фыркнул, то ли чихнул и гордо прошествовал к креслу епископа, уверенно вскочив ему на колени. Рука епископа привычно погладила мягкую кошачью шерстку.

- Надеюсь, новый маркграф окажется более ревностным… - епископ исподтишка поглядел на собеседника. И отца Михаила неожиданно поразило сходство между котом и его хозяином.

 Кот перепрыгнул с епископских колен на стол и сел, обернув длинный черный хвост вокруг лап. Епископ закутался в меховую накидку еще плотнее.

- Сына маркграфа можно сбросить со счетов – он так слаб здоровьем, что его держат за мертвого. Остаются два племянника маркграфа, Конрад и Рудольф. Рудольф незаконнорожденный сын старого греховодника Вильгельма. Теперь рыцарь отмаливает грехи на раскаленных сковородах. А Конрад… Конрад - это не лучший маркграф для нас. Ему больше по душе сражения и турниры, чем глубокие размышления. Сердце такого растает при виде смазливой ведьмы. Нет, Конрад – плохой правитель. А вот Рудольфа я не могу разгадать по сей день. Тот ли он ветреник, каким представляется? Впрочем, пусть будет легкомыслен – был бы послушен…

Кот смотрел на отца Михаила, и в кошачьих глазах читалось, что отец Михаил ему не симпатичен. Сам же священник забыл о коте.

- Вижу, ты не разделяешь мои заботы, - заметил епископ. Он угадал, его собеседник пропустил мимо ушей последние слова. Отец Михаил делался глухим, когда речь заходила о политическом расчете. Его, младшего сына древнего и богатого рода, с рождения предназначили к духовному званию, дав соответствующее образование. Он мог бы сделать головокружительную церковную карьеру, благодаря семейным связям и талантам, но отец Михаил зачастую высказывал спорные мнения. Уяснив суть препятствия, его семья грустно вздохнула и умерила честолюбие. Тогда отец Михаил вздохнул свободно. Он давно понял, что трудно соединить служение и политику. Политику он предоставил патрону – епископу Одуэну, а для себя избрал служение. 

- Вера в народе все слабее и слабее, - продолжал епископ.

- Есть способ поддержать веру, кроме огня и меча.

- Какой же? – немного насмешливо поинтересовался патрон.

- Чудо.

- Чудо! О, да! - епископ всплеснул руками. - Прекрасный способ! Но откуда оно возьмется? Чудеса и святые в наши времена - диковинка. Известно ли тебе, что за останками святого в последние дни его выстраиваются очереди? Недавно случай был: похоронить оказалось нечего – все растащили, разорвали на части и растащили. А ты говоришь «чудо»!

- Да, мне известен этот прискорбный случай, и он не единственный, к сожалению. Но в книгах, - отец Михаил указал на кучу свитков, - я обнаружил нечто неожиданное и очень важное. Комета – это знак! Знак, что время настало. Господь посылает нам чудо в утешение!

- И откуда же возьмется чудо? - подозрительно и недоверчиво спросил епископ.

- В лесу, на языческом капище, растет дуб, древний, как сотворенный мир…

- Как?! Что за чушь?! – вскричал пораженный епископ. – Не может Божье чудо входить в мир через поганое капище!

Отец Михаил ничего не ответил. Епископ, умолкнув, разглядывал его очень долго и пристально, потом сказал:

- Я знаю тебя много лет, и только потому не говорю о ереси, но попробуй, повтори это кому-нибудь, и тогда ничто не спасет ни тебя, ни слушающего тебя… Ты повредился в уме?!

- Нет, - тихо ответил отец Михаил, - я в здравом уме, и не повторю эти слова ни единой живой душе.… Но, если узнают люди.… Узнают, где явится Чудо.

Отец Михаил оборвал речь, да и епископу слов не требовалось.

- Давно, - продолжил отец Михаил, - когда еще не было ни нашей марки, ни других славных королевств, язычники отправляли таинства под этим дубом. Он казался им Деревом Трех Миров. Верхушка его пропадала в небесах, корни дотягивались до преисподней, а середина принадлежала этому миру. Пусть их представления кажутся нам дикими, но Господь не хотел оставлять своих созданий без помощи и в темноте заблуждений. Он посылал своим детям знак, и тогда на небе появлялась комета, а на сороковую ночь люди стекались к тому дубу. Из множества людей Господь избирал одного сосудом, и тот, получив дар, мог вершить чудеса и подвиги.

- Ужас, ужас, ужас! – прошептал епископ, и веря и не веря. – Откуда ты взял эти слова?!

- Из книг.

- Сжечь! Сжечь! Все сжечь!

- Не нужно, - отец Михаил, простер руки, защищая свитки. – Не нужно. Я нашел это в книгах, но ты знаешь, что я много странствовал по разным землям и собирал знания по крупицам. Ни в одной из книг не написано того, что я сказал тебе сейчас, но если идти от слова к слову и думать… но не беспокойся, никто не повторит этого, тем более что библиотека Кавлевского монастыря не так давно погибла в пожаре.

Епископ закрыл глаза рукой и покачал головой.

- Я знал про поганое капище. Боже, Боже мой, почему я медлил? Почему я не велел спилить сатанинское дерево? – простонал епископ.

- К счастью, не спилили, - возразил отец Михаил. – Под этим дубом зарубили святого Адальберга, а когда его похоронили – над могилой видели ангелов и свершались чудеса. И святая девица Марфа, заблудившись в лесу, заснула под дубом и во сне увидела ангела, даровавшего ей силу для избавления города от чудовищного Тараскана.

Епископ молчал – не просто человеку спорить со святыми угодниками. Отец Михаил продолжил:

- И если на сороковую ночь там окажутся мощи человека ангелической жизни, которого впоследствии признают святым…

- Я понял тебя, – прервал его епископ. – Либо мы получаем святого, либо они опять впадают в язычество. Но где же нам взять такого? Вот так сразу никто не идет на ум… Тут нужен умерший недавно, а еще лучше на днях. Если чудеса будут твориться на старых мощах, нам никто не поверит. Может, старый Герхард? Он так давно выжил из ума, что никто не скажет о нем худого, ведь никто не помнит, каким он был.… Зато все видят, что он стоит на коленях перед алтарем с утра до вечера и что-то бормочет. Я слышал от аббата - он как раз болен…

 

 

 

Вторым человеком, которого тревожила комета, была Сусанна, юная и прелестная дочь барона Карла Буртонского. Впервые увидев на небе комету, она изумилась и встревожилась, и с тех пор каждый вечер выходила в темные и выстуженные галереи встречать ее восход. Комета напоминала ей огненного дракона, каждую ночь пожирающего звезды, и душа ее холодела от недобрых предчувствий. Комета ужасала и манила ее, как ребенка, который боится страшных сказок, но просит няньку еще и еще, а потом, во тьме, заворачивается в одеяло и, вздрагивая от ночных шорохов, ждет чего-то неведомого, страшного, замирая душой до зари. Барон, отец Сусанны, был рад случаю развлечься и велел читать себе за обедом из старых хроник о кометах, знамениях и чудесах. Его дочь, забывая о еде, жадно слушала эти истории, и все больше убеждалась, что комета грозное предупреждение грядущих бедствий.

И в тот вечер, накинув теплый плащ, Сусанна вышла на темную галерею и поглядела на восток, где уже сверкала комета. Долго и не шевелясь смотрела Сусанна на небо, а душу захлестывала, как волна поднимающегося прибоя, тревога. Ни объяснить, ни понять эту тревогу она не могла. Остальные скоро привыкли к новому небу, и уже не обращали на комету особенного внимания, и даже уличные проповедники, кричавшие о Судном дне и Конце Света, с каждой неделей собирали все меньше и меньше пожертвований. Но сердце Сусанны теснилось в груди от предчувствия непоправимой беды.

- Сусанна, дочь моя, ты здесь?

Она узнала голос своего духовного пастыря, поспешно вытерла слезы, которых стыдилась и не смогла бы объяснить. Заметив девушку, он подошел к ней и встал рядом, облокотившись на перила.

- Прекрасное место, чтобы наблюдать за кометой. Ты ведь на нее смотрела?

Сусанна кивнула и снова поглядела на восток, где дракон одну за другой гасил звезды.

- Она пугает и восхищает, не правда ли?

- Она тревожит, - откликнулась девушка.

Отец Михаил покосился на нее.

- Что же тревожит тебя?

- С тех пор, как она появилась, мне нет покоя. Я все жду чего-то…

- В монастырскую библиотеку приходили от барона, - сказал отец Михаил.

- Да, мы слушаем за обедом о знамениях.

- Вот отчего ты тревожишься. Я попрошу барона прекратить чтения.

- Нет, не нужно, - возразила Сусанна. – Это развлекает гостей… и отцу скоро самому надоест.

Отец Михаил не стал спорить: барон был своенравен и не привык считаться ни с кем. Он легонько похлопал Сусанну по руке, утешая.

- Пора возвращаться в дом – мороз прихватывает все крепче.

 

По лестнице они спустились с галереи в обширную залу на первом этаже дома. Здесь весело и жарко трещали дрова в огромном камине. Несколько рыцарей, вассалов барона, собрались кучкой возле него. Они поклонились дочери сюзерена с должным почтением. Сусанна и отец Михаил остановились по другую сторону камина. Сусанна кликнула слугу и велела принести подогретого вина с пряностями.

Между тем, кружок рыцарей распался. Кто-то вышел из дома со смехом и шутками, иные сели за шашки, а один юноша взял лютню и, послав прелестной Сусанне нежный взор, запел любовную балладу. Она же не подарила ему ответного взгляда, казалось, вообще ничего не замечала. Это не ускользнуло от внимания отца Михаила, и он подумал, что девица лишена кокетства и обычного для ее пола жеманства, хотя ее красота извинила бы их. Не очень высокого роста, с пшеничными волосами, заплетенными в две толстые косы, синими, немного печальными глазами, удивительного чистого матового цвета кожей, тонкими руками и гибким станом она была чудо как хороша. Очарование и грация были присущи ей с рождения и наполняли каждое ее движение невыразимой прелестью. Неудивительно, что рыцари стремились заслужить внимание красавицы.

- Сколько я всего передумала! – продолжила Сусанна. Она давно испытывала необходимость с кем-нибудь поделиться мыслями, и ее добрый духовник казался самым подходящим человеком. – Какие страшные сны видела! Но чаще всего мне снится, что несчастье случится с моим женихом. Он так далеко среди злых племен! Я тревожусь…

- Дитя мое, - сказал отец Михаил с легкой улыбкой. Ему казалось, что он разгадал причину ее тревог – ее жених возвращался из похода весной, тогда и быть свадьбе. А известно, что девушки и хотят, и бояться замужества.

- Ведь ты никогда не встречалась с Германом.

- Нет, - возразила она, - мы встречались давно, когда родители нас обручили, еще во младенчестве.

Отец Михаил не нашел, что ответить ей. В конце концов, разве женщин не приучают с самого раннего возраста почитать супруга своего? Жениху Сусанны можно только позавидовать.

- А иногда я думаю, что беда случиться со мной, -  в голосе Сусанны послышалась такая тоска, что и ее духовника охватило дурное предчувствие, холодом дохнуло в затылок, словно мимо прошло привидение. Он невольно поежился.

- Тебя волнует комета и эти чтения, - будто сам себя успокаивая, проговорил он. – Не думай об этом. Это пустые тревоги.

Но глаза Сусанны были печальны, а щеки бледны.

                                                                                                                                   

 

 

2

 

В лесу кое-где белесыми пятнами лежал подтаявший снег. После крепких морозов, ударивших в начале января, наступила оттепель. Задул влажный морской ветер, нагнал тяжелые облака с мелким холодным дождиком.

 Время пришло смутное, нездоровое, казалось, сама зима простудилась и ночами натягивает на себя рваное одеяло из болотных туманов, а утром долго продирает сочащиеся больной влагой глаза, и вытирает покрасневший нос мокрыми тряпками туч.

 Смеркалось, а Якоб все брел по лесу. Давно пропала тропинка и знакомые приметы, видно, черти закружили его. Якоб часто прикладывался к тыквенной фляжке, висевшей на шее. Хмель бродил в крови, и подмастерье тихонечко подтягивал заунывную песню ветра. Нетвердо ступая по скользкой и раскисшей земле, он поднялся на пригорок, поросший молодыми сосенками. Тут ноги отказались ему служить, и он упал на мягкую подстилку из рыжих иголок и, невнятно пробормотав ругательство, захрапел.

Позже, ночью, приснился ему странный сон. Из леса вдруг вышел высокий, седой старик в простой, не слишком чистой одежде и встал напротив Якоба. Лик старика был суров, но светел; глаза горели огненно, но ясно; борода была бела, но не чесана, - и Якоб уразумел, что перед ним святой Адальберг. Радостно и жутко сделалось ему. Радостно оттого, что удостоился он лицезреть божьего угодника; жутко, что встретились они - Якоб это предчувствовал - неспроста.

- Вижу, - сказал старик, - тебя озарило.

- Благослови мя, грешного, святой старец!

- Благословляю, - ответил ему Адальберг и, усевшись напротив, спросил:

- Откуда и куда, сын мой, ты идешь?

Вопрос смутил Якоба. Думал он вернуться в город уже совершенно протрезвленным и освеженным пешей прогулкой, и мастеру в голову не пришло бы спросить о том, чем это он занимался у кожемяки Ганса. А теперь - будь ты неладен! - вопрос ему задает не мастер, а сам святой угодник. Якоб прочистил горло и начал степенно:

- Иду я от Ганса-кожемяки, а послал меня к нему наш мастер, старый Михель. Сам маркграф заказал работу, хочет преподнести своей супруге, маркграфине Егории, в подарок Библию, в сафьяновом переплете.  А лучшего сафьяна, чем у Ганса-кожемяки во всей нашей марке не сыскать. И нет лучшего мастера, чем Михель – все так говорят! – с гордостью, позабыв о смущении, отвечал Якоб. – Вот недавно стачали мы одному рыцарю такое седло, что красивее…

- В законном ли браке ты рожден? – перебил его святой. – И чей ты будешь сын?

Якоб не обиделся, что святой не дослушал. Нечего было стыдиться подмастерью своих родителей, и он ответил без смущения:

- Отец мой, Иозеф, подмастерье у городского старшины Себастьяна, мать моя, Мария, младшая дочь Адама и Хейли. Живут они честно: по совести и по закону, а я у них второй сын. Старшего сына, как отца назвали Йозефом, есть еще Ганс, Адам, и сестры: Мария, Берта, Христина, Марта. Еще двое детей умерли во младенчестве: одного прибрала чума, да больше никого из нас не тронула, а другой упал в колодец в возрасте трех лет…

Святой поднял руку, чтобы остановить поток слов Якоба, и когда тот умолк, спросил:

- Как же ты, подмастерье, в такую пору в лесу очутился? Ведь хороший хозяин и собаку на улицу не выгонит. Все честные люди сидят по домам, заперев двери, поужинав да выпив стакан вина с доброй женой…

Другой на месте Якоба, быть может, и угадал в голосе святого насмешку, но подмастерье так загордился удачными ответами, что принял вопрос его за чистую монету. И сказал:

- Во всем виновата жена Ганса – вот где ведьма! То-то бы обрадовался наш епископ, попадись она ему в руки. Ведь и выдумывать не надо – взглянешь на нее – ведьма! Гостила она у сестрицы, ту я не видал, но, люди говорят, а люди зря не скажут, что яблоки от яблони далеко не падают, и сестрица ее тоже, верно, ведьма! Как мы с Гансом в цене сошлись (а он не только кожи выделывать мастак, но и пиво варит забористое), так он и прикатил из погреба бочку свежего. Едва мы в этом бочонке дно увидели - его супруга вернулась. Вот чертова баба! Как учуяла! Верно, на своем помеле принеслась, и все нам попортила. Ведь недаром попы кричат, что ведьмы могут испортить, теперь-то я им верю! Велела мне убираться из дому на ночь глядя, а Ганс, добрая душа, только и успел мне фляжку сунуть, чтобы шагать веселее. Иду да думаю: пять миль не беда! Как дойду до большой дороги, там еще маленечко и таверна будет, зайду отдохнуть – все равно старый Михель меня к завтрашнему вечеру ждет. Только до большой дороги добрался, вдруг слышу: кони ржут, люди кричат. Яснее-ясного, благородные господа навстречу едут, а у меня кожа тончайшей выделки, сафьяновая. Ну, думаю, коли отобрать захотят, где мне противиться? Их-то много, а я один, у них мечи железные, а у меня дубинка деревянная. Я в лес - обойти от греха подальше. Ведь им дела не будет, что кожа для самого маркграфа – отберут, а потом жалуйся себе на здоровье!

Святой старец, слушая Якоба, кривился все больше и больше. И, наконец, не выдержал:

- Замолчи и слушай! – гаркнул он, и в небе сверкнула молния, заворчал гром. Якоб, вспомнив, с кем имеет дело, втянул голову в плечи и испуганно захлопал круглыми глазами.

- Говорю тебе не от себя, ибо я вестник. Сказал Он: будет тебе место в раю и простятся тебе грехи твои, когда исполнишь волю его!

Якоб, услышав такие слова, совсем перетрусил.

- Э-э, погоди! А Он, - подмастерье осторожно ткнул толстым пальцем в небо, - ничего не перепутал? Говорят же: есть три сословия: одним молиться, вторым воевать, а третьим работать на всех. Я человек простой, неученый, а Его волю исполнять – дело монахов.

- Молчать! – приказал святой грозно. – Там, - он тоже указал на небо, - никогда ничего не путают. Он выбрал тебя орудием своим… хотя и удивлен я…

Угодник замолчал. Лик его стал скорбен, как будто узрел он всю печаль подлунного мира и погрузился в размышления. Якоб сидел, не шевелясь, не смея поднять глаз на святого, и по спине бежали мурашки от благоговения. И подумал подмастерье, что раньше испытывал такое, только в церкви, когда певчие затянут псалом высокими голосами, и чувствуешь, как душа взлетает за звуками под купол и глядит сверху.

Старец молчал очень долго, так долго, что у Якоба благоговение кончилось, тело затекло, и очень хотелось пошевелиться. И подмастерье потихонечку начал вытаскивать из-под себя ногу. Это движение заставило святого вынырнуть на поверхность из омута мыслей.

- А… так вот… - произнес он, нащупывая оборванную нить разговора, - ты проводишь меня в город и спрячешь там до карнавальной ночи.

- А… ага, - ответил ему Якоб, почесывая под шапкой, - работа не сложная, да вот беда - ты же мне снишься!

- Это не твоя забота, - отрезал святой, улыбнулся какой-то мрачной, непонятой Якобом, улыбкой.

И пропал из виду.

В лесу стало тихо. Ветер, что свистал в ветках, замер. Из болот выполз туман и неслышно обволакивал деревья. Наступило то время, когда в первый раз кричит петух. Якоб проснулся. Вокруг темно, хоть глаз выколи, и только в небесах распушила сверкающий хвост комета.

- Ой, не к добру все это! - сказал Якоб, поддавшись чувству, сосавшему под ложечкой.

И тут комета развернулась и бросилась на землю, словно кот на мышь. Небо заухало, грохнуло. Воздух завизжал. Земля вздрогнула. Якоб в страхе хотел бежать, но ноги не держали его.

- Господи, прости мои прегрешения вольные и невольные и избавь мя! – взмолился он.

И треснуло вверху. Что-то огромное и ужасное ринулось вниз, настигло Якоба, вышибив из него дух.

 

 

Якоб не увидел за сосенками ни старого дуба, кроной своей подпирающего небеса, корни спускающего до самого подземного царства; ни каменных истуканов, которым поклонялись прежде, задолго до того, как один из могучих вождей назвался королем и объявил окрестные земли своей вотчиной. С тех пор много воды утекло в моря. И тропки к дубу затянулись, и мало кто помнил об этом священном месте. Но этим туманным утром поляна под дубом вспоминала веселое прошлое.

 

Пятеро монахов в грубых коричневых рясах, перепоясанных веревками, бежали через лес. Четверо братьев тащили на плечах обитый красный бархатом новый гроб. В нем тряслись останки старого и сумасшедшего Герхарда. Он скончался так вовремя, что окончательно убедил епископа в своей святости. Пятым монахом был отец Михаил. Он держал в руках трепещущий, едва разгоняющий тьму факел. И бежал, задавая темп остальным. С грузом на плечах, с каждым шагом делающимся все тяжелее, монахи едва поспевали за ним, прыгая с кочки на пригорок, и хотя это были дюжие молодцы из личной охраны епископа, но и они запыхались. 

Бежать им приходилось потому, что кончалась сороковая ночь. Ровно на восходе комета упадет на землю. Все это, от начала до конца, знали отец Михаил и епископ. Дюжим братьям достаточно было сознания, что они исполняют волю Божью и епископскую.

Они опаздывали. Два дня назад, получив благословение, отец Михаил и братья покинули город. Сытый ослик вез тележку с гробом по накатанной дороге, братья, спрятав руки в широких рукавах, и под капюшонами скрыв лица, шагали рядом. Легко преодолели они первую половину пути, заночевав в гостинице у большой дороги. И в ней случилась неприятность: один из баронов, гордый неприступным замком и пятнадцатью поколениями предков, возвращался со своими присными из недалекого похода. Они везли богатую добычу на полудюжине телег и остановились под тем же гостеприимным кровом. Монахи держались скромно, как и подобает их чину, но один из рыцарей барона, разгоряченный вином, взял да и затеял драку. Отец Михаил до хрипоты призывал одуматься и рыцарей, и братьев, однако противники не успокоились, пока положение не стало определенным. Битву проиграли монахи потому, что их оказалось в три раза меньше, чем рыцарей. И пятерых монахов, связав, бросили в сарай. Отец Михаил увещевал рыцарей даже из запертого сарая, и рыцари так веселились, что в дело вмешался сам барон. Узнав, что это люди епископа и едут они по срочному и очень важному поручению, барон обрадовался нежданному подарку, ибо у него к епископу имелись претензии из-за кое-каких земель, подаренных церкви отцом нынешнего барона. И барон счел, что звезды расположены к удаче.  Он послал к епископу гонца. Переговоры заняли день и половину ночи. Епископ не любил уступать. Исход спора решило умоляющее письмо и отрубленный мизинец одного из монахов. Барон получил желанную грамоту, а пленники свободу.

Но как ни спешили монахи, они опоздали. Комета вдруг сорвалась с места, прочертила ослепительную дугу на небе и исчезла в лесу. Потом что-то где-то грохнуло, заворчало, раскатилось по лесу, земля под ногами качнулась раз, другой и встала на место.

- Мы опоздали! – с горечью воскликнул отец Михаил. – Что же теперь будет?!

И припустил еще быстрее. Монахи за его спиной засопели от натуги. Им слышно было, как во гробе перекатываются останки.

 

 

Впереди процессии монахов и немного в стороне от них по лесу пробирались еще двое. В темноте путь им указывали бледные болотные огоньки, слабо мерцавшие на стволах и ветвях деревьев. Эти двое свободных граждан города некогда принадлежали к сословью ремесленников, но избрали другую стезю. Толстый Йозеф все еще носил зеленые и желтые ленты на шляпе – цвета пекарей, а одежда Рябого Мартина утеряла всякие следы принадлежности к какому-либо честному сообществу. Высокий и худой Мартин, с лицом изрытым оспинами, не шел, а скорее скользил, подобный хищному зверю, почуявшему добычу.  Следом за ним, с треском ломая ветки, пробирался Толстый Йозеф. Его мучила одышка, и время от времени он начинал жаловаться, а Мартин цыкал на него. Йозеф умолкал, но ненадолго. На спине Толстый Йозеф нес мешок, а в нем обернутый в черную материю срамной истукан.

Звезда вдруг сорвалась с небес и, качнув землю, исчезла, раскатив по лесу низкий гул.

- Смотри-ка, он не обманул, - пробормотал Рябой Мартин.

- А я так и не думал, что он обманывает, - проворчал Толстый Йозеф, хватаясь рукой за грудь и пытаясь отдышаться.

- Ну, дай черт ноги! – с легкой усмешкой сказал Мартин и побежал.

- Ох-хо-хо… - горестно простонал толстяк, когда товарищ его скрылся в лощине. – Эх, беда-то! – выдохнул Йозеф и припустил за ним следом, крича на бегу:

 – Мартин, погоди, не бросай меня!

Шумно дыша, хватаясь за сгибающиеся под его весом деревца, Йозеф спустился в лощину, но не увидел Мартина, и полез вверх по другому склону. Он все еще окликал его, когда выбрался наверх и очутился среди молодых, по грудь, зеленых и мокрых сосенок, и тут его схватили, зажали рот, повалили на землю неведомые руки. Йозеф бешено сопротивлялся, молотил воздух, таращил глаза.

- Да тише, ты, тише! – в ухо прошипел голос Мартина. – Мы пришли.

И Мартин убрал руку, закрывавшую рот.

- И что? Там монахи? – испугался Йозеф, по-своему истолковавший его поведение.

- Нет никого. Пусто. Дуб и идолы.

- Как же так? Он же сказал, что звезда упадет точно на восходе, а ведь кругом, хоть глаз выколи – темно. А она взяла и упала!

- А я почем знаю? – ответил Мартин. – Ошибся он, значит.

- Чего же делать-то, а?! – причитал Йозеф. – Сказать страшно, что он с нами сотворит, коли вернемся с пустыми руками…

 Марин сплюнул и хмуро поглядел на него. Обычно жалобы и пугливость толстяка его забавляли, а сегодня разозлили. Но Йозеф был прав: нечего и думать вернуться назад, не выполнив поручение.

Мартин побывал во многих переделках, и сталкивался с разными людьми, знал все сорта городских подонков и господ в богатых нарядах, с приятной улыбкой и кинжалом за спиной - не раз приходилось спасаться от тех и других. Но они не вызывали в нем страха.  Нюхом хищника он угадывал их темные слабости и знал, что бедные или богатые, с отточенным кинжалом или увесистой дубиной – они только люди. Горбун был другим: за ним шевелилась темная бездна. И как добродетельные тянуться к свету, так погибших манит тьма. Мартин отдал себя в его волю. И как добродетельные ждут награды за свои поступки, так грешники страшатся наказания. Мартин не обманывался, знал: кара за единственную ошибку будет ужаснее, самой изощренной пытки в подвалах палачей.

Они прятались в молодом сосняке на краю лесной поляны, посредине которой стоял огромный дуб со стволом в три обхвата. Возле него в четыре стороны света глядели грубые каменные, в человеческий рост, истуканы. Землю под дубом усыпали желуди, побуревшие листья и высохшая прошлогодняя трава. На краю поляны Мартин заметил вылезшие из земли огромные камни, вытянутые вверх точно пальцы каменного великана, и перебежал за них. Йозеф, пыхтя, перебрался следом.

- Что?! – спросил он. – Увидел что?

Мартин не отвечал, оглядывая поляну, и вдруг быстрая ухмылка искривила его губы, и он молча ткнул рукой в сосенки, недалеко от того места,  где они скрывались. Оттуда торчала обтянутая штанами мощная задняя часть. Хозяин ее стоял на четвереньках и подавался то взад, то вперед, будто не мог определиться, куда ему двинуться. Наконец он, по-прежнему на четвереньках, попятился, очутился на поляне целиком, сел на землю, тряся головой, будто в уши ему попала вода.

- Вервольф! – в ужасе пискнул Йозеф и убежал бы в лес, если б товарищ не поймал его и не прижал к земле, зажав ему рот.

- Тише! Тише! – шипел Рябой Мартин. –