Любовь. Ницца

8

— Знаешь ли, моя радость, твой матрас никуда не годится, и раз уж мне (а я надеюсь, что так оно и будет) придется проводить тут какое-то время, я хотел бы (и я настаиваю) купить тебе новый. При этом, заметь, я не пытаюсь вползти... То есть данная покупка тебя вовсе не обязывает терпеть мое присутствие в твоей жизни, но я тешу себя надеждой. Сгодится что-нибудь подходящее для моего возраста, жесткое и устойчивое. Достаточно и того, чтобы между пружинами не застревали колени. Будь исключительно добра, позволь мне это, — сказал я, подобострастно любуясь моей прихотливой и совершенно уже правдоподобной пассией, лежащей рядом в позе расслабленного изнеможения. 

Ее, не имевшую прежде связей с мужчинами моего возраста (последнему из любовников Евы едва исполнилось сорок девять), до глубины души поражали мои физиологического порядка «странности». В частности, то, что я всячески, как мог, длил восхождение на сияющий Олимп, хотя блистательная, но ничуть не пленявшая меня вершина маячила в зримой досягаемости. В первый раз это перламутровое парение, благодаря которому мне удалось довести Еву почти до обморока, продолжалось около семи часов. Плевать, что подобное могло закончиться нешуточным инфарктом. Я гадал, вызовет ли моя обольстительная визави амбуланс или попытается прежде снестись на этот счет с госпожой Адлер.

— Поощрение! — сказала Ева и подняла вверх указательный палец.

Удивленная моей прытью, она спросила (уже без лукавства), не принимаю ли я что-нибудь, так сказать, для тонуса.

— Ничего, кроме хорошего виски, милая, — поспешно сказал я.

В полдень, одержимый идеей доставить ей удовольствие, а себе заполучить удобство, я привел ее в «Матрасович и партнер» (в менее презентабельном его прошлом), он же «Академия Грезы». То был гедонистического размаха зал для оргий, чье пространство занимали исключительно кровати. Их изголовья — с вкраплением матерчатых пуговиц, изгибавшиеся волной, зеркальные, обвитые плюшем и шелком — склоняли посетителя к отчаянию и грусти. Стрелки настенных часов — леопард с циферблатом на раздутом брюхе — и тот же вдавленный в кресло матрасный подручный так не сдвинулись ни на дюйм с тех пор, как мы хаживали сюда с госпожой Адлер.

— Вот тут вы найдете... Надеюсь, вы найдете тут то, что ищете, — обратился исключительно ко мне этот псевдо-Матрасович и обвел зал бесстрастным взглядом случайного человека.

Ева ироническим кивком указала на рекламу «Крепкий матрас — крепкие отношения».

— Односпальные отношения и матрасы исключены, — отметила она без улыбки.

Она проигнорировала приветственный ряд образцов исполинского размера и толщины и двинулась вдоль менее роскошных на вид, но куда более подходящих для припасенных мною страстных штучек. Моя практичная прелесть! Я одобрил ее план и решил не мешать ей. На ближайшей прикроватной тумбе обнаружил забытую кем-то книгу, предупредительно раскрытую моей фантазией на «Sharing Eve’s Apple», но проявившую себя банальнейшим медицинским справочником. Ознакомившись в кратком обзоре с признаками желтой лихорадки, я поостерегся приступить к разделу «Желудок и кишечник, инородные тела», предлагавшему читателю перечень новейших изысканий по части желудочно-кишечных кровотечений и снабженному наглядным иллюстративным материалом.

— O sigh not so! O sigh not so!

For it sounds of Eve’s sweet pippin;

By these loosen’d lips you have tasted the pips

And fought in an amorous nipping... — напевал я и вступил в ту часть зала, где сыпала огнями электрическая гирлянда; ее ослепительная какофония удваивалась зеркалом, в котором Ева, возлежавшая то на фоне бледно-голубых роз, то под дразнящими вуалями, испытывала представленные модели.

— «O cut the sweet apple and share it!» — прошептал я, готовый склониться над нею.

Миг, посуливший фантазию, весьма точно соответствовавшую моему представлению об «Академии Грезы», был тот самый (с сорокалетней разницей и размытой географией похоти), когда иной раз бывало я замечал в противоположном окне девицу двумя-тремя годами старше меня. Задрав край черной юбочки, она оглаживала собственную ляжку. И сосредоточенность ее взгляда, оголенных рук изгоняла малейший намек на то, что примеряемые рыжей красоткой чулки могли бы иметь ко мне хоть какое-нибудь отношение.

Ева плюхнулась на кровать, издав при этом нечто вроде ликующего «оу!», делая раскинутыми руками нескладные гребки.

— Как видишь, отличный!

— Латекс, — сказал продавец Грезы и Ева кивнула.

Нас провели в комнатушку, обещавшую известный фокус. 

— Эта уникальная модель нашего магазина, как и другие, которые вы могли осмотреть в зале, способна выглядеть вот так. Как вы можете убедиться... То есть вы видите, ее размер не превышает размера обыкновенной хозяйственной сумки. Однако, при снятии защитного покрова, а именно пленки...

Как раз такой после тяжких раздумий госпожи Адлер въехал при помощи пьяного вусмерть грузчика в нашу с ней спальню.

— Превосходно! Но мы все же желаем получить его в пригодном к употреблению виде, — сказал я, припомнив, как отнимал нож у носатого пьяницы, с мясницким упоительно-бешеным задором кромсавшего пленку моего матраса.

— Хотелось бы понять, чем вас не устроил прежний?

О, я разгадал его — он давал понять, хитрый жулик, что отлично помнит меня.

— Хм! Скажем так, тот попросту не был готов к тому, что ему предстояло вынести.

— Я рад, что вы выбрали наш магазин, — сказал представитель Матрасовича и сделал беглую помету в своем листе (вероятно, в графе «Не подходит для любовных утех» или еще более вероятно — «Другое»).

Старому приятелю мы устроили достойные проводы и, словно предвидя расставание, отвратительный уродец, он выпростал из дряхлых недр пружину и вонзил ее мне в бок. Лицо Евы, ее раскрытые настежь глаза, обнаженные гладкие зубы, когда судорога наслаждения кривила ей рот, — ах, как она отзывалась во мне! Заходясь от нежности, я скользил в ней, пока наконец не постиг истину: главная метаморфоза (о, расхожие, гремучие и весьма назойливые смыслы!) происходила вовсе не там, где я надеялся распознать ее.