Глава первая

Людмила

Бесконечный серый асфальт вдоль бетонного забора. Забор охраняет остальной мир от чадящих труб завода. Окна цехов из-за копоти не отличаются цветом от кирпичных стен. В цехах то ли тазики штампуют, то ли радиодетали.

Алюминиевого цвета пыль оседает лохмотьями на асфальт. Грязь скатывается в липкие комки, набивается в трещины. Выковыривай, загоняй в кучи, нагружай в тележку, вези в помойную яму. Наглое вороньё насмехается: «Дур-ра! Дур-ра!».

А как протопчет рабочий люд на смену, на обед и с обеда – будто и не шыкала метлой. Снова-здорово, на колу мочало – начинай сначала.

За смену руки вытягиваются до земли, затекают ноги, а в глазах мельтешит от бетона, окурков, рабочих тяжёлых сапог с приставшей на подошве глиной. К концу рабочего дня на языке появляется алюминиевый привкус, словно пробовала на вкус то ли тазики, то ли радиодетали.

Вон, у напарницы Василисы метла двигается широко, споро. И сама она хохочет на любую шутку из рабочей толпы.

Обязательно кто-нибудь выкрикнет:

– Васютка, дай, а! Васьк! 

Запевает с неистребимым вологодским оканьем частушки о трактористах, о быстрой любви на сеновале. Или, чаще, вот эту:

Вологодские робята

Воры и грабители.

Ехал дедушка с говном,

И того обидели!

Василиса снова хохочет. Трясутся обесцвеченные кудри из-под вязаного берета.

Поначалу Людмила рдела щеками. Ей, юному дарованию музыкальной школы, почитателю бархатных баритонов итальянских певцов из бобинного магнитофона «Соната», претила грубоватая простота напарницы. Только вот прицепилась колкая частушка, не отодрать. Людмила злилась, напевала под нос другие песни. Но, как ни странно, именно «дедушка с говном» идеально ложился под монотонную работу метлой. Частушка в ритме «ших-ших-ших».

Тут метла сломалась. Глупо – прутья застряли в решётке. Дёрнула – в руках лысая палка. Ворона на заборе выплюнула: «Кр-рах! Дур-ра!»

– Чего ревёшь во всю голову? Эка печаль! – Василиса на ходу стянула брезентовые рабочие рукавицы – Вдругорядь полегче! И то дело: передохнём! Дуй за метлой, а я чайчик организую!

Подсобка с инвентарем в подвале. Дверь прохрустела на петлях, Людмила прошаркала вниз по неровным ступеням, пошарила руками по шершавой и почему-то мокрой стене и нащупала на стене выключатель. В тусклом свете лампочки слабого накала тень мётел разлохматилась по стенам. В дальнем углу стукнуло.

– Крыса! – Людмила чуть не кинулась вон, на волю. Потом представила понимающую улыбку Василисы. – Мамочка родная! – Уф, делов-то: взяться за черенок, приподнять и вытащить метлу из деревянного паза.

            Сзади заскрипело. Людмила обернулась. Дверь хлопнула об стену, впустила крупную мужскую фигуру и закрылась. Щёлкнул железный замок.

Люда узнала мужика: по кличке Кабан, имя не спрашивала. Не раз мужик присвистывал вслед, не раз она ловила на себе прилипчивый взгляд. Не раз за её спиной в компании рабочих раздавался липкий мужской гогот.

Сейчас Кабан жуёт крепкими зубами окурок:

– Привет, красавица.

Не двигаясь, Людмила наблюдала, как приближается в окурке огонёк.

И вот уже мужик глыбой нависает – зубы с жёлтым налётом.

– Красивая ты, Людка! В кино, что ли, сходим. По бульвару под ручку. А, девка?

И вдруг сильными руками взял за плечи, потянул к себе. Сквозь дешевый одеколон пахнуло алюминиевой стружкой и чадом.

Людмила метнулась из сильных рук и, выставив вперёд метлу, попятилась к двери.

– Убью! – сухими губами предупредила она. Сцепила зубы и удобней перехватила древко метлы. Всё обмерло и высохло – во рту, в горле. Прутья метлы вздрагивали у мужской груди в грязной спецовке. Люде вдруг представилось, будто держит она ружьё.

– Ты, Людка, не мудри, – окурок прожевался в другой угол рта. – Приласкаешь по-хорошему,  не обижу.

Тут Людмила представила, так ясно, будто взаправду – вот мужик на коленях, кадык ходит вверх-вниз. Она вбивает древко метлы в мужской рот, разлетаются прочь зубы. А потом бьёт и бьёт ногой обмякшее тело. С каждым ударом тело дёргается, хрипит, скулит. Кровь заливает глаз, щёку, плохо выбритый подбородок. В густой луже тонет окурок.

Ярость поднималась в ней, как газировка в стакане. Вдруг остро захотелось, чтобы мужик подошёл ближе, дал бы повод выплеснуть страх. Отомстить за сиротскую юность, за бесконечно грязный асфальт, за чадящие трубы. За привкус алюминиевых тазов на губах.

Людмила вдруг испугалась саму себя – чувства, порыва. Казалось, что в глазах у неё темно от душной злобы, такой же давящей, как резкий спазм в животе.

Кабан тем временем говорил что-то, уговаривал. Окурок прыгал вместе с толстой губой:

– Никто не узнает. Ежели сама не похвастаешь. Бабы, вы такие.

Людмила выпрямилась. Вздохнула раз, другой. Отступила и коротко взглянула назад – далеко ли дверь.

– Всё! – приказала она себе. Перехватила метлу удобнее. Встала широко, упёрлась резиновыми сапогами в бетонный пол. Вспомнилось, как однажды была в видеосалоне. На экране вертлявые китайцы высоко задирали ноги, рубили ногами-руками. Звук запаздывал, и звонкие шлепки ударов доносились позже. Гнусавый переводчик не поспевал за действием, проглатывал слова.

Людмила крикнула, чтоб убедиться: 

– Всё! Отбоялась.

Она выдохнула, легко удивилась, как ровно бьётся сердце, предупредила снова:

– Как есть, убью.

Кабан встретился с её взглядом. Опустил глаза на ощерившуюся улыбку. Как-то вдруг сник, стал меньше ростом.

В том китайском кино герои двигались мягко, опасно, как дикие звери.

– Вологодские робята? – спросила Людмила вроде бы задумчиво. Вдруг засмеялась натужно, как кукла-болванчик. Плавно, будто невзначай, шагнула вперёд. – Воры и грабители! А вонючий Кабан угодил в капкан!

– Людк, ты чё? – пробормотал мужик, не сводя глаз с метлы в тоненькой девичьей руке. – Я, если чё, и жениться могу.

Людмила улыбнулась. Снова мягко, по-рысьи, шагнула вперёд. Приподняла метлу.

– Дура, я за молотком, – сплюнул Кабан. – Кому ты нужна! Тоща, как рыбья кость!

Выплюнул окурок и тут же достал из кармана пачку. Сигарета поддалась не сразу.

– Бери и проваливай!

Мужик смачно выругался.

– Ну! – прикрикнула Людмила. А внутри подначивало: «Ну, дай только повод!». Пальцы, сжавшие метлу, заныли.

Кабан присовокупил. Сплюнул свежую сигарету, по дуге обошёл Галину, покосился на метлу и вышел. Хлопнул дверью так, что повалились неровно стоящие у стены деревянные лопаты.

Выронив метлу, Людмила осела на пол. Руки повисли плетьми. Сердце билось где-то в горле. Коленка тряслась мелко-мелко.

Она полна этим заводом, этой метлой по самую завязку.

 

В каптерке шумно суетится Василиска.

– Что долго-то так? Уж чайник готов, – взглянула на Людмилу и охнула. – Что с тобой, Людушка?

– Уйду я, Василиса, – завтра же уйду. Нет, сейчас.

– Что ты, девка!

– Учиться пойду. В вечернюю школу на углу Воскресенской и Ленина, знаешь? Там зовут, объявление на столбе. Общежитие дают. – Люда села за стол, подвинула чашку. Руки уже не дрожали. – Мой папа, он ведь, Василиса, корабли строил. Мама на пианино играла. А я… Я детишек люблю. 

– Людка! Какая ты! Учительшей станешь! И то дело! – Василиса задвигала чашкой с торчащим хвостиком чайного пакетика. Потом села и прищурилась: 

– У меня ведь мечта была – на самолёт стюардессой! Чтоб начёс в волосах, на шее прозрачный шарфик. Пилот такой весь брюнет. Улыбка. Фуражка. «Полетаем, – спрашивает, – Василиса Викторовна?». А я серьёзная, жуть: «Проходите в кресло, командир. К полёту готовы!». 

Василиса шелестит обёрткой печенья «Столичное» и вздыхает. – Только бабка всё болеет, а Юрка... Вчера оболтусу пиджак и ручки-тетради купила. А ты спроси, сколько денег оставила спекулянтам!

– Хорошая ты, Василиса, – улыбается Людмила. – Своди сына в кино с китайцами.

– Чего там?

– Смешно.

Длинный гудок гудит конец обеда.

С завода Людмила ушла. Не сразу, конечно. Под причитания Василисы: «Без денег, девка, да совсем сирота» отработала положенные две недели, прошаркала метлой под «вологодских ребят». Покрикивала на обладателей тяжёлых грязных сапог, поднимала глаза от трещин на асфальте. Гоняла ворон. И улыбалась.

Глава вторая

Нинель Марковна

Здание женского общежития по улице Первомайской – дореволюционное, с лепниной, с толстыми стенами и стойким запахом кипяченых тряпок. Открывайте тяжёлую украшенную бронзовыми бляшками дверь и поднимайтесь по стёртым ступеням. В холле наткнётесь на мешанину из вязаных кофт, шарфов и безрукавки с карманами.

Это Нинель Марковна – бессменный и незыблемый вахтер общежития.

Женщина потеряла в далёкую молодость мужа, Броню, Бронислава, поэтому закрывала глаза на попытки проскользнуть мимо неё гостей мужского пола.

Бывало, окинет взглядом щуплую мальчишечью фигуру и кивнёт:

– До девяти! Ишь, детки-конфетки, женишки-лопушки!

Иному же ухажёру грудью перекрывала вход на этажи:

– Не Броня он, и рядом не валялся!

Не помогали ни угрозы, ни подношения в виде ромашек и дешевого вина.

– Не пущу, и точка! Ещё «спасибо» скажешь, девка

И потом, когда обманутая и брошенная Галочка, Ниночка или Любочка рыдала в вязаную безрукавку с карманами, Марковна гремела басом:

– Ну-ну, ты девка удачливая: встретишь ещё своего Бронислава.

Гладила по голове жертву несчастной любви, пока не заканчивался слезоразлив. Затем одёргивала промокшую безрукавку и вручала девушке завёрнутую в промасленную бумагу котлетку.

Про котлетки надобно упомянуть отдельно.

Ежедневно с половины второго до двух часов дня случайные прохожие против воли замедляли шаг у дверей женского общежития швейной фабрики номер семь. Они поднимали носы, принюхивались и невольно улыбались.

Это Нинель Марковна доставала из цветастой хозяйственной сумки поцарапанную кастрюльку. Непонятно, из чего она умудрялась в эпоху тотального дефицита лепить это чудо, но котлетки были всегда.

Как и в тот раз. Нинель сидела и мирно кушала свои знаменитые котлетки. Уже третья исчезла за напомаженными розовыми губами, как вдруг у стола нарисовался Сашка, сантехник.

Сашку свои прозвали Вантузом за щуплость фигуры и «мягкий» характер. Пах Сашка профессионально: ржавыми трубами, перегаром и одеколоном «Незабудка». 

Нинель, ошеломлённая внезапным появлением, поднялась во весь свой немалый рост и гаркнула:

– Авария, что ли, где?

Сашка Вантуз примирительно развёл руками:

– Доброго дня вам, Нинель Марковна.

Марковна фыркнула: «Ну и выхлоп! Как на ногах-то держится, задохлик»

После того как Сашка оказался в центре общежительского скандала, вахтёрша держалась с сантехником строго. Уже месяца два как.

Висели себе трусики и лифчик в помывочной второго этажа. Сохли на верёвке – и вдруг исчезли. Остались лишь прищепки.

На свою беду, Сашка воевал в тот день с гудящим краном. Намокрил на полу помывочной резиновыми сапожищами. Сразу понятно – вор!

Шуму было! Хозяйка трусов скандалила: «Свидание сорвалось! Грабитель, уголовник!»

Общежитие издевалось: «Извращенец». Катька с четвёртого ввернула иноземное словечко: «Фетишист» – и с интересом посмотрела в сторону сантехника.

Сашка руками разводил, мычал что-то в своё оправдание. Да кто его послушает!

К скандалу подключилась Юлька с третьего этажа да Маринка с пятого. У девушек в разное время пропадали вещи: колготки капроновые и коробочка с тушью. Ну, знаете: туда плюнешь, кисточкой поелозишь и красишь ресницы, открыв рот.

– Я-то думала, тушь из рваной сумки выпала, а вон оно что! Может, он не один! Может, их банда!

Марковна тему трусов понимала, а если бы дело к свадьбе, то и одобряла, но к ворам строго:

– За такое дело уши отрезать!

Трусы с лифчиком вскоре нашлись: соседки жениха не поделили, вот одна и выместила злость на незатейливом изделии швейной фабрики номер семь.

Перед Сашкой наскоро извинились.

– Напугал, чёрт! – Марковна бухнулась на стул. – Чего тут? Не вызывали!

Сашка заискивающе улыбнулся. Сунул руку за пазуху и достал оттуда мокрый и дрожащий комок.

– Иду, вот… пищит. И мамки нигде…

Марковна собрала лоб гармошкой.

– С помойки притащил? А ну, в ванную! У меня полы намыты!

Отмытый комок оказался собачонкой женского пола бурой масти.

Проходящая мимо Людмила срочно была отправлена в магазин за молоком. Подружки-соседки Ленка и Алёнка с первого этажа пожертвовали сиротке коробку из-под импортных туфель, а Маринка с вечной сигаретой в крепких зубах притащила неожиданную пелёнку и детскую соску:

– Фигли, получите вашему волкодаву!

Марковна командовала стихийными няньками и бестолково суетящимся Сашкой:

– Молоко нужно гретое! Дети-то у тебя хоть были? Эх, руки-крюки! Щенок ведь не трубы-гайки!

Собачонку назвали Августой, в честь месяца, в котором прибилась. Отныне она с хозяином каждый день навещала вахтенный кордон.

– По «Новостям» что передают: американцы негров бьют! – Сашка побывал в парикмахерской на углу Лесной и Парковой и за сорок копеек посветлел лицом.

– Угнетаемый народ! – вздыхала Нинель. Она вдруг тоже помолодела: румянец и красная помада. – Пожалеть надо.

Софья Константиновна, древняя подруга, внушала Нинель:

– Ниля, ты кидаешь мне брови на лоб! Слушай свою Соню, как маму родную: Соня-таки знает мужчин: трёх мужей прошла, а полюбовников – со счёта сбилась. Ты помнишь моего Родика? Вовушку? Вот где орлы! А этот Алексашка – бескрылый гусь!

– Не завидуй! – огрызалась Марковна и не поднимала глаз от вязания. Клубки шерстяных ниток тянули хвостики и под спицами закручивались в разноцветное полотно.

– Ниля! С ума сдвинулась на старости лет!

– А может, и так!

– Я с тебя удивляюсь! – не отставала давняя подруга. – Береги своё сердце для инфаркта, а не для шлимазла!

– ...сорок восемь, сорок девять... ну вот, сбилась! Снова петли считать.

Через неделю Августа красовалась в вязаной накидке, а благоухающий новым одеколоном Сашка был допущен до котлеток.

Он каждый раз, как в первый, ненадолго замирал над тарелкой. Вдыхал аромат, жмурился и сглатывал слюну. Не верил, видно, счастью.

– Возьмём, к примеру, Америку, – говорил он, не сводя взгляд от вилки, – наращивают, подлецы, гонку вооружений.

– Ты, Александр, бобылём живешь, – поддерживала разговор Марковна. – Случись чего – тьфу-тьфу, – некому за собачкой присмотреть.

– Некому, – сокрушался Сашка. – А в Эфиопии дети голодают.

– Детей жалко. – Подытоживала Нинель и доставала ещё котлетку. – Хоть и эфиопские, но свои, родные.

Августа не сводила с обоих бусинок-глаз, пушистый хвост выбивал пыль с вязаной собачьей подстилки.

Дни шли чередой. Аккурат в обеденное время открывалась тяжелая дверь и пропускала в общежитие двоих. Одна с тонким вежливым визгом взлетала по ступенькам, другой смущенно покашливал и усиленно вытирал ноги о коврик:

– Доброго дня вам, Нинель Марковна. Слышали, по телевизору-то что врут!

До Нового года оставалось совсем ничего: воробьиный прыжок. Уже спешили по детским садам и школам деды Морозы из службы быта, а потрескавшуюся зелёную краску на стенах общежития скрыли самодельные бумажные снежинки.

В один день Александр не пришёл. Ни к обеду, ни через час. И вечером. Не было его и на следующий день. Ни слуху, ни духу, ни телефонного звонка.

Нинель каждые полчаса печатным шагом маршировала к выходу. Приоткрывала дверь, выглядывала и тут же захлопывала обратно.

На второй день она сорвала со стен снежинки. Затем, отчаянно щёлкая ножницами, завалила стол бумажным сугробом новых.

На третий день женщина не выдержала. Как не выдержала толчок дверь начальника отдела кадров швейной фабрики:

– Адрес!

– Здравствуйте, Нинель Мар...

– Сантехника Фомина адрес давай!

– Ну, ты и... – возмутился было начальник, но словно услышал её мысли, уткнулся в бумажную толстую папку. – Гагарина, сорок, квартира три.

Нинель била по дерматиновой клеёнчатой двери так, что из дыры вылез кусок набивки. Но в ответ из квартиры на первом этаже «хрущёвки» тишина: ни лая, ни хриплого «Кто там?»

Сизые блёклые мужички во дворе под заснеженным деревянным грибком указали на ближайшую забегаловку.

Там, в рюмочной, среди спёртого воздуха, случайных друзей и пластиковых столов, отполированных локтями завсегдатаев, Сашка накачивался непонятно какой по счёту кружкой. Пьянство – божество цепкое, жертву «за здорово живёшь» не отпустит.

Под мужской гогот Нинель вытащила его на улицу. На крыльце схватила за грудки:

– Ты что творишь, ирод!

– Н-н-нничк-к-ка! – Ошалелый Сашка болтался пустой авоськой.

Тут чувствует Нинель – у ног шальное и визжащее. Августа! В снежных колтунах и морда в ледяной корке.

Крыльцо быстро обрастало нетрезвыми зрителями. В толпе присвистнули:

– Ну, мужик, хана! Суровая у тебя жинка!

Нинель взглядом распылила свистуна и ещё раз встряхнула Сашку:

– Идём. Поговорить надо.

В квартире сантехника она окинула цепким взглядом холостяцкое, но справное барахло и потащила послушное тело на кухню. Августа уже гремела пустой миской, поглядывала на людей укоризненно. Под лапами скопилась лужица растаявшего снега.

Над столом пришпилены к обоям прошлогодний календарь, помятый плакат с олимпийским мишкой и вырезки из журнала «Советский экран». Спустя час, осоловевший от душа, крепкого чая и анальгина Сашка застыл на табуретке под фотографией актрисы Людмилы Гурченко. Руки подрагивают на коленях.

Нинель грузно присела напротив, оправила безрукавку и тыкнула в сашку пальцем:

– Коряво живёшь, Сашенька, – сказала она ласково.

– Нин-нн, клянусс, бльше ни-ни! – заколотил мужчина кулаком по хилой груди, отчего табуретка опасно зашаталась.

– Зареклась лиса в курятник ходить… – Нинель одной рукой подцепила Сашку и усадила обратно. – Духом слаб.

– Ох… – закручинился тот.

– Скудно живёшь. Без цели, без любопытства… Днём работы, вечером бутылка. Жена, небось, ушла от такого.

– Нин-н-чка! Нет! – Сашка аккуратно опустился с табуретки на колени: – Но, я соглас-с-с…

В тесноте кухни он практически уткнулся в вязаную юбку.

– Согласен?

– Д-давно!

– Удивляюсь в нетрезвом человеке трезвому уму!

Сашка широко улыбался. Он хотел было сделать шажок на коленях в сторону гостьи, но икнул и передумал.

– Вот и договорились. – Нинель Марковна одёрнула безрукавку и поднялась. – Пойдём мы.

– А? Кто? – он снова икнул, – …к-куда?

– Домой. Мы пойдём, а ты оставайся. Ничего не возьму: миска колотая, а подстилка… фу, это старая куртка? С помойки принёс?

Сашка бестолково закрутил ворот рубахи, внутри его забулькало:

– ....в Неваде это, забастовка...

– Ну, а я о чём? Какой из тебя воспитатель!

Нинель наклонилась и вкрадчиво пояснила:

– Ребёнку, хоть и собачьему, уход нужен. А у тебя зелёный змий в друзьях. Нехорошо.

Сашка вяло запротестовал, но выражение женского лица отсекало любые возражения:

– Или сам отдашь, или заберу силой.

И жест рукой сделала: решение окончательное и обжалованию не подлежит. Поднялась и направилась к выходу.

Августа заскулила. Замоталась бестолково между ней и Сашкой. Хвост то прижимался к задним лапам, то молотил, глазу не уследить. Затем коротко взвизгнула, наскочила на Сашку, отчего он чуть не упал, облизала небритую щёку и рванула за Марковной. В прихожей женщина обернулась:

– Ты это, Александр… с наступающим. Береги себя. Из состояния нестояния выйдешь – заглядывай к нам, ждать станем. Слышишь?

Сашка так и остался на коленях посреди кухни. Но тут махнул рукой и крикнул в пустоту коридора:

– Бутылка с тебя! Две!

Со стены улыбалась красивая Гурченко. 

С этих пор каждый гость общежития непременно удивлялся собаке в вязаном пальтишке с помпоном на капюшоне. Руки сами тянулись погладить остроухую мордочку.

– Она у вас сеттер или лайка? Может, колли?

– Она у нас особой породы: общажная сторожевая.

– Ав!

– Верно, Августа! Эй, гость, ноги кто вытирать будет? Голодные дети Эфиопии? На улице асфальты не мыты, а у меня чисто!

Гость рассыпался в извинениях, спускался на несколько ступенек и старательно втирал половичок в пол. После пришедшему сообщалось, что такой умницы, как Августа, собаки не сыскать.

– Вылитый мой Боня: всегда довольна и во всём соглашается.

В ответ хвост отчаянно колотился по вязаной подстилке: «Тяф!»

На прямой и безапелляционный вопрос Софьи Константиновны «Ниля! Объясни, наконец, что у тебя с этим поцом, сантехником» Марковна обомлела:

– Я ещё в своём уме!

Потом фыркала: «Ишь, чего подумала, распутница!» и доставала из-под стола хозяйственную сумку.

Теперь внутри клетчатой котомки прятались две кастрюльки. В той, что обёрнута махровым полотенцем, – особые котлетки, по бабушкиному рецепту, для Августы.

Глава вторая

Нинель Марковна

Ниля знает, чего хочет. Уже и новогодние пожелания записала в тетрадку круглым неустоявшимся почерком.

Первое, заветное: чтобы фашисты умерли. Дописала «плохие фашисты». «Бывают ли хорошие?». Вдруг найдётся один, кого в Германии ждёт дочка.

Второе: пусть папа с фронта придёт. Тогда и мама перестанет плакать. Бабушка поднимется с дивана, где лежит с осени. Ниля кормит бабушку затирухой – жидкой бурдой на муке, поит хвойным настоем. Сама пьёт. Хоть и горько, но полезно, и от горячего в животе веселее. Лучше, чем ничего.

Третье желание: хлеба досыта.

На праздник мама принесёт с дежурства съестного и горький тюлений жир. Кастрюльку с собой взяла.

Запах тюленьего жира такой, что проветривали комнату, несмотря на мороз. Есть горький жир надо умеючи: зажмурившись и зажав пальцами нос. Зато бабушка после бурой тюри поднялась с дивана, вязала, как прежде, варежки для фронта. Терпеливо объясняла Ниле, как держать спицы, как одолеть непокорную «петельку», радовалась первому «самолучшему» в мире кривому шарфику. Потом бабуля снова слегла.

Главное, Нинель чувствовала, что сегодня особенный день.

Подарок готов: стих, что учила для солдат в лазарете. Для первоклассницы слова непонятные, но Нинель с табуретки отчеканит: «…Как шли бесконечные, злые дожди, Как кринки несли нам усталые женщины, Прижав, как детей, от дождя их к груди, – а под конец тихо, – Что, в бой провожая нас, русская женщина, По-русски три раза меня обняла».

Мама, как всегда, всплакнула.

Ещё накануне Ниля вырезала из старых газет цифры: 1, 9, 4 и 3. Залезла на кровать и прицепила булавками к ковру. Криво получилось, но это если прямо смотреть. Если голову вправо наклонить, то ровно.

Рисунок тоже готов – на листке школьной тетради в клеточку – домик в одно окошко и снежная ёлочка. Ёлочка! Нинель вспомнила из недавнего детства разлапистую, выше шкафа елку, пахнущую остро и пряно.

– Бабуля, где ёлочные игрушки?

Бабушка незаметна под платками, одеялами и старой шубой.

– Ась?

– Спи, спи. Под кроватью посмотрю.

В фанерном ящике с почтовым адресом на крышке среди комков ваты лежат стеклянный красноармеец, разномастные шишки, с серпом и молотом шары, бумажные звёзды, дирижабль и красная звезда. У снегурочки из дырки вместо руки торчит серый клок свалявшейся набивки. 

Нинель обмотала бидон нитью из стекляруса. Получилась нарядная ваза. Эх, ёлочку бы, хоть маленькую! На набережной и в парке от деревьев остались кривые пеньки и сосны, ободранные до иголочки для лечебного настоя. Хвоя осталась на макушке, не достать.

Но Ниля не даром командует шайкой дворовой мелкоты. Он всё придумала. Праздник будет!

Шубейка, заячья шапка с завязками под подбородком, варежки не спасают от холода. Нинель рванула бегом до набережной, через трамвайные пути, у разрушенного бомбёжкой дома налево и вдоль реки во льдах, разрезанных на неровные куски ледоколом.

На высоком заборе сверху колючая проволока, внизу потайная дыра. Обнаружили случайно летом с Димкой, соседом по коммунальной квартире. Дыра размером с собаку, но и Нинель невелика. Нырнула в сугроб, побарахталась в сетчатой засаде и оказалась на лесопилке. Исхудала, шубу снимать не пришлось.

На лесопилке ровные штабеля сосновых стволов запорошены снегом. Грозят низкому небу ветками с сизыми иголками. Ждут погрузки на баржи. С краю темнеют кривые стволы. Непригодные для строительства поедут на целлюлозно-бумажный.

Голоса работников далеко, у реки. У Нинель непростая задача: оторвать колючую ветку и уйти тихой мышкой. Темнота в помощь. Город, считай, у Крайнего Севера – зимой дни беспросветные.

Девочка упёрлась широко расставленными ногами в подшитых валенках, ухватилась двумя руками за толстую ветку. Ледяные варежки скользят по смолистой древесине. Ну их! Стянула, сунула за пазуху. Схватилась сильнее. Тут же вонзились иголки и щепки. Ниля упрямо губу закусила: ветка не поддаётся ни на воробьиный скок. Стегает колючками по лицу, а шершавая кора сорвала кожу с замёрзших ладоней. Нинель шепчет: – «Ну, пожалуйста-а-а». На щёках замерзли слёзы. Сверху полились новые.

– Стоять! Кто здесь? Стрелять буду!

«Ой, мамочки! Пристрелят, как шпионку!»

Рядом выросла грозная тень, закрыла собой полнеба. В руках у тени топор.

– Кто ты? Чего надо? – спрашивает тень. А это баба, обмотанная крест-накрест платком поверх ватного тулупа.

Выслушала грозно лепет о бидоне в стеклярусе, о пузатых шишках, о ёлке на Новый год. Вдруг баба улыбнулась. Нинель увидела: не баба вовсе, а девушка. Вчерашняя школьница, с ввалившимися от недоедания и тяжёлой работы глазами.

– Нельзя тебе здесь! – А сама чиркнула топором по стволу и сунула девочке разлапистую ветку. – Беги, пока не поймали! Бригадирша наша – ух! – шуток не терпит. Режимный объект, понимать надо!

Сверху крепкой рукой сунула сосновое полено. Вот негаданная радость! Буржуйку мама давно топит мебелью и папиными книгами. Если деревяшку расщепить на тростиночки, хватит на две топки.

Нинель, уже с дороги, через забор крикнула:

– С Новым годом!

Идёт домой, тяжесть полена руки тянет, а она и не чувствует. Прохожих много, с заводов спешат. При виде девчонки с сосновой веткой выше роста останавливаются. На миг расцветают улыбки, вспоминается каждому личное, тёплое, довоенное.

Эх, вот бывает счастье: от буржуйки тепло. Тень сосновой ветки растопырилась на половину стены и пахнет смолисто. На светлой праздничной скатерти лежит письмо с фронта – папа жив! воюет! Стоит, укутанная в тёплое полотенце, кастрюля с пшёнкой. Напиток из чаги. Под льняной салфеточкой – хлеб на водорослях.

Ниля притихла, не отрывает глаз от огоньков в блестящих игрушках. Бабушка села, поправила платок на голове. Мама включила радио. Скоро заговорит Москва…

– Вот ведь непутёвый штопаный чулок! Надо же, заснула старуха! Присела на чуток…

И снова закрыла глаза. Всё чаще снятся близкие люди… Мама, бабуля, Бронислав... Детство. Белозубая юность.

…В военные годы жил Архангельск не сытнее блокадного Ленинграда. Особенно зимой. Те же сто двадцать пять грамм отрубей с травой. Ели корни растений, пятнистые яйца диких птиц, водоросли, мелкую рыбёшку и тюленей…

Уже взрослой и умудрённой навещала Нинель Марковна родные могилы в Архангельске. На набережной Северной Двины увидела памятник тюленю-спасителю, чей жир избавил город от голода и холода.

Кроме всего прочего, Нинель вспомнилось, как бабушка в последний год не поднималась с дивана. Маленькая Ниля удивлялась: как можно спать, когда во дворе – друзья-догонялки-скакалки, дома, под столом – кукла-мишка-солдатики, а на столе – книги, книги, книги!

Оказалось, можно.

 

Нинель Марковна очнулась.

Напротив бубнил телевизор.

 «… и о последних новостях. Поиски пропавшего десятилетнего Саши Алисейко не привели к результатам. Напоминаем: мальчик пропал с детской площадки неделю назад. Был одет в синюю куртку…»

– С родителями поругался, вот и удрал, паршивец! – крикнула Нинель Марковна нарочито громко, чтобы разогнать сонную хмарь. То ли от сна, то ли по другой причине тоскливо и тяжело ныло в желудке и выше.

Она, не поднимаясь с кресла, ткнула ручкой от швабры в кнопку на телевизоре, и тот погас.

 «Нинка! Не кисни, штопаный чулок! – одёрнула себя Марковна. – Опять задремала! Таблетку под язык, и нечего бока налёживать! Вон, ковёр свёрнут в рулон».

– Вставай, лентяйка! – крикнула она своей собаке. Та валялась на подстилке светло-бурым пузом кверху, растопырила лапы и откинула пушистый хвост. – Августа, гулять!

Женщина, беззлобно ворча, надела на собаку вязаную накидку: Собачка терпеливо ждала, когда хозяйка наденет на неё вязаную накидку, застегнёт на спине многочисленные пуговицы, распушит шишечку на капюшоне.

– Стой, егоза! Не май месяц: зачихаешь, лечить не буду! Отдам на ткацкую фабрику, перемотают на клубки!

Потом Нинель Марковна накинула старое пальто, прихватила веник, пылевыбивалку и, кряхтя, водрузила ковёр на плечи. Конец рулона волочился по ступенькам лестницы. 

– Головы бы оторвать, кто придумал этакую тяжесть!

Августа следом несла в зубах свою подстилку. Один конец половика размотался, и собака время от времени наступала на него передней лапой.

Двор, по утреннему воскресному времени, пустовал. Лишь вдалеке маячила неясная фигура с собакой породы колли на поводке. Виктор Викторович, дед громкого и шустрого годовалого Егорушки, клевал носом на скамейке, оперев подбородок на ручку коляски. Дремал и завёрнутый в бесконечные одеяла внучок. На пухлой розовой щёчке блестела счастливая слюнка. Наверняка, ночью спать не давал, неугомон!

Нинель Марковна кивнула сонной семейке. Затем повернула к гаражам, а когда приблизилась, коротко оглянулась: никто не смотрит. Тогда она вздернула ковёр на плече и…

– Бах! – «выстрелила» рулоном, как из миномёта по свежеокрашенным гаражным воротам. Затем «перезарядила» «оружие» и бабахнула снова. Бух! Августа бросила половик и запрыгала у ног хозяйки: «игра!», «веселье!». 

– Ну, будет тебе, – проворчала Нинель. – Августа, фу! Только бы безобразить!

Женщина выбрала на полянке нехоженое место и расстелила ковёр ворсом вниз. Покряхтывая и вздыхая, присыпала чистым снегом.

И присела на железную трубу, которая по непонятным причинам торчала из-под земли. Перевела дух и пощупала грудину. Врачу бы показаться. Может, завтра. Или послезавтра. Заскочить в поликлинику за номерком к кардиологу. 

Неподалёку Августа закапывала в снег свою подстилку. Из сугроба торчал лишь пушистый зад. Хвост деловито мотался, как вентилятор, что старательно гонял воздух на вахте общежития – место работы Нинель Марковны – уже страшно подумать, сколько лет. 

– Смотри, собака в кофте! – Нинель задумалась и не заметила, как подошли девчушки. Обоим лет по девять. – Скажите, юбочка у собачки есть? А нарядное платье? – Девчушка в пятнистой цигейковой шубке полезла в самый сугроб. – Ути-пути! Погладить можно? Тебя зовут Белка? Стрелка?

– Здравствуйте, бабушка, – улыбнулась вторая девчушка. Синее клетчатое пальто с заячьим воротником было ей заметно «на вырост». – Вам нужна помощь?

– Хм… Ну, здравствуйте, девчата-октябрята.

– Что вы! Мы уже пионеры!

– Гляди ты! А имена у п