«КОРОЛЬ ЛИР из ЯСНОЙ ПОЛЯНЫ» 1-я и 2-я части (на конкурс)
ПОСВЯЩАЕТСЯ выдающемуся КИНО-ТВОРЦУ
Н И К И Т Е
М И Х А Л К О В У
Д-р богословия, профессор К 100-летию СМЕРТИ Л.ТОЛСТОГО
Канадского Университета,
Русск. писатель в изгнании кинороман
НЕСТОР ТУПОГЛУПАЙ «КОРОЛЬ ЛИР из ЯСН. ПОЛЯНЫ»
О Б А В Т О Р Е
ИЗДАТЕЛЬ его повести «Ап. ПЁТР» чл.СП РФ А. КАНЫКИН:
Одна из примет времени - на родину начинают возвращаться духовные ценности, а иногда и их творцы. Заметным событием такого рода в литературной, театральной и киношной жизни страны, я думаю, станет (после многих лет изгнания) активное включение в общественную жизнь России этого известного на Западе прозаика. драматурга, режиссёра и философа. Его судьба и жизнь (ссылки его и его отца -изв. математика, замалчивание на родине, а потом многие годы изгнания) - полны драматизма и достойны самостоятельного исследования, как знак эпохи, что ярко и самобытно отражены в его мночисленных романах, сценариях, фильмах и пьесах. А он ведь ещё и сам писал музыку к своим спектаклям и фильмам, а то и оформлял их, как художник. Редакция предполагает длительное сотрудничество с этим многообразно талантливым автором. С такой оценкой согласны многие наши самые именитые деятели культуры после прочтения его пронзительной повести «Ап. Пётр» - особенно оч. лестное для автора письмо к нему в ссылку писателя Юрия Трифонова. О встрече с его оч. своеобразным жанром: «фантастическим реализмом» в «Ап. Петре». С этой увлекательной повести мы и начинаем публикацию многоликих и полуфантастических сочинений этого автора.
ИЗ ПИСЬМА ЮРИЯ ТРИФОНОВА
об «АП. ПЕТРЕ» АВТОРУ в РЯЗАНСКУЮ ССЫЛКУ:
«…. Давайте будем Вас хвалить. А то новых писателей только «поучают».
А «Ап. Пётр» Ваш оч. «русская» проза, настоящая л-ра (традиций Розанова, Сологуба и Чехова). Оч. плотная словесно: паста, глина, а не легковесный мыльный пузырь, не щелкопёрство, а всё время по сути. У меня тоже погиб Котик, и мы с женой оч. переживали… Оч. хорошо пишете всё телесное: ляжки «жены» и «дочери», раздетого Ивана Стефаныча, сцены купания.. В сексуальных сценах - хороши стул, стол, ноги..- меня это поразило, это написано по-настоящему. Мне такое не удавалось (охватить эту могучую эмоцию: волнуюсь). И в этом Вы сильнее меня. У меня проза «говорит» , а у Вас - «поёт». Удивительное впечатление».
ВИКТОР РОЗОВ о ДРАМАТУРГИИ АВТОРА:
« Мне кажется удивительно бесхозяйственным отношение к многоплановой и многожанровой драматургии этого рязанского автора. Я дал ему рекомендацию для вступленния в СП - как талантливому и самобытному художнику, автору мастерски написанных и глубоко человечных пьес - со своим голосом в искусстве, который не спутаешь НИ C КЕМ! Надеюсь дожить до той поры, когда он из «вещи в себе» станет наконец в широком смысле «вещью для нас»: для наших театров, кино и журналов».
РЕЖИССЁР А. Э Ф Р О С для «МОСК. КОМСОМОЛЬЦА»:
«…Тарковский, я слышал, говорил: «Кинороман о Толстом - это откровение! Хочется снять». Но не успел…. А пьесы этого автора валялись по нашим театрам многие годы. И только когда писатель умрёт или его вышвырнут из страны- мы начинаем восхищаться. Мы всё время хотели ставить его (и даже заключили договор в ЛЕНКОМе). но нам «не дали».
ИНТЕРВЬЮЕР: - Но у нас же теперь можно ставить,что угодно. Теперь же «свобода слова».
ЭФРОС: - Да? Вы точно знаете? И пробовали?... Тогда можете спокойно пить свой чай: … На Вашей полке МНОГО его книг?!»
Ф и л ь м п е р в ы й
П Е Р Е Д В Е Л И К И М П Е Р Е Л О М О М
- ЛЁВ МИКОЛАИЧ! А, ЛЁВ МИКОЛАИЧ!
- У? Что?
- Пава отелилась!!!
- Ну?!
Сбросил одеяло, спустил ноги…, путаясь в одежде, стал одеваться..
- Ну, как там?
- Ох, и телОк хорош: крупный! белоносый! С тёлку ростом! Вот, что значит порода. .
- Как Пава?
- А чего ей? - облизывает! Задом хе загораживает!.. Ох, и «артистка»! Красавица! Правильно вы её в прошлогодь купили.
- Матрёну позови!
- Там уже!!
- Пошли!
ПРОКРАДЫВАЯСЬ СТОЛОВОЙ,
осторожно прикрыл дверь в спальню жены - та подняла голову: - Ты куда?
- Пава отелилась!!
- «Событие» какое - весь дом будить!
- ПапА! - КРИЧАТ ИЗ ДЕТСКОЙ.- И мы с вами! И мы хотим посмотреть!
- Спите! Спите! - Нет, мы с вами!
Из правой комнаты вываливаются заспанные ребята; из левой - девчонки: в одних рубашках, простоволосые бегут по коридору…
- Wаrds! Вэрнитэс! - кричит по-английски полуодетая, встрёпанная гувернантка
- Нашлёпайте им, мисс Гулль! - показывается из своей спальни Хозяйка. - Бесстыдницы! Как несовестно! (Плач, выговоры, шлепки…) Господи Боже мой! Когда же это кончится! Содом! Бедлам! И так каждый день! Нет, в город! в город! - всех в город! в Москву - учиться!.. Слава Богу: сегодня последний день!
- Мы не поедем! Мы здесь хотим! С папА!
- Нет, поедете! Хватит с коровами сидеть! Пора выпускать вас в люди! В Свет!..Наказывайте их, мисс Гулль! Наказывайте!..
ШИРОКОЗАДАЯ, ГЛАДКАЯ КОРОВА=
шумно пыхтя, загораживает атласным, краснопегим боком новорожденного телкА…
- Ах, ты милая! Ах, ты моя красавица!..
- ПапА! - протиснулась простоволосая дочь, запахивая пальто прямо на рубашке и взволнованно дыша от бега..
- Смотри, Маша: какое чудо! Правда?
- Ой, какая прелесть! Можно мне погладить?
- Погладь.
Корова забеспокоилась, оглядела глубокими (отороченными в белые ресницы) глазами столпившихся вкруг неё в умилении людей - и протяжно замычала.
Все радостно и легко засмеялись…
- ПРИКАЗЧИК ГДЕ?
- Здесь я, Лев Николаич. С приплодом Вас!
- Спасибо. Где же решётки для яслей?
- Плотников нет, Лев Николаич.
- Как «нет»? - ТРОИХ намедни взяли!
- Так что…- один запил,… у другого мать умерла - на похороны ушёл.
- Ну. а третий?
- Да Вам на что плотник-то?
- Ну, решётки-то вот для яслей давно уговорились сделать!
- Да Вы не беспокойтесь: вот кончим бороны, тотчас и за решётки возьмёмся.
- Как - и БОРОНЫ не готовы?!
- Да ведь что прикажете с этим народом!
- Так ведь опоздаем с зябью! Сеять-то начали?
- Да вон за Турковым оврагом уже сеют.. да сеялку сломали.
- Как «сломали»?! Новую! Только что выписанную сеялку - сломали? А ну: едемте туда! Игнат! Седлай Клопика!
- Слушаюсь!
НА ПОСЕВЕ, У СЛОМАННОЙ СЕЯЛКИ,
прямо на рассыпанных семенах - сидят сеяльщики , курят.
- Вот видите, как они сеют! Такой народ!
- Почему курите, а не сеете?
- Да сеялка, сударь, негодящая…
- Как так - совсем новая машина!
- Машина она «новая» - это точно - тольки не для нашей зямли .
- Сеяли бы вручную, из севАлки - время-то ведь упускаем!
- Не извольте беспокоиться, сударь,- уложимся в срок.
- Пожалуйста, не рассуждай, - а делай, что говорят!
- Да-к ведь, Лёв Миколаич:… кажись вот, как отцу родному стараюсь. Энтот год как хорошо рассадил! Я ведь и сам не люблю дурно делать и другим не велю. Хозяину хорошо и нам ладноть…
- Ну-ко дай-ка я!
- Сами хотитя?
- А что ж мне делать?. Коли вы только рассуждаете, а время уходит
(И пошёл по пахоте с севАлкой, раскидывая семена)
- Ну, барин,.. - крикнули ему вслед: - Чур весной не ругать мине за эфтот клин, - коли плохо взойдёт. (И засмеялись)
- З Д Е С Ь Ч Е Г О?
(Подьехали к другой пахоте)
- Заканчиваем, Лёв Миколаич.. Да чижалО: плуги негодящие! Прямо живот надорвал и лошадь замучил. Лутче б сохой-Андревной: нам сподручней и коню легше.
- Как «чижалО»? Плугом же легче. Что ты говоришь!
- Нет, Лёв Миколаич: сохой оно сноровистей
- Ну-ко дай мне!... Постой: это что ж такое? Надо ж было резец опустить! Ты ж без резца пашешь! О-ё-ёй! Как же тут не замучиться: ты ж силОм ворочаешь - землю портишь и лошадь загнал… Ну-ка: пусти!
- …ПОЧЕМУ ТЁЛОК ПРОШЛЫЙ РАЗ ОБКОРМИЛИ?
(Скачут с приказчиком к дому)
Почему лошадей запускают в пшеницу?! Почему? Почему? Почему? - Обьясните Вы мне, наконец!.. Я держу приказчика, САМ кручусь целый день, трачу деньги на дорогие машины, сортовые семена, покупаю на выставках английский скот, а дела идут всё хуже и хуже… Почему?!
- Так ведь это такой народ. Лев Николаич!
- Не «такой народ», а такой приказчик!
И, хлестнув лошадь, поскакал к воротам!
- … БОГ ПОМОЩЬ, ВАШЕ СИЯТЕЛЬСТВО
- Это кто? - спросил у конюха Игната, отдавая ему повод.
- Рядчик Семён, Лёв Николаич. Второй раз приходит! Подряжаться насчёт леса.
- Это хорошо. Это выручка мне большая. Идём в контору, Семён!
ПРОХОДЯ МИМО КРЫЛЬЦА - УВИДЕЛ ЖЕНУ у ТАРАНТАСА:
- Э т о чего?
- В Москву собираем!
- Как «в Москву»?!
- Ну, как же? - Что ж ты: забыл? - Вчера решили, что ты едешь, наконец, в Москву: дом покупать, детей везьти учиться надо!
- Эх, не вовремя! Что это - горит что ли?
- Этому «времени» у тебя никогда не будет. Ты что же хочешь: детей всю жизнь в деревне продержать? Детей УЧИТЬ надо! Дочерей в Свет вывозить!
- Ну, хоть не сегодня. На той недели. Тут вон с севом запарка,.. лес надо продать… Тогда б и деньги свободные нашлись на дом!
- Нет! Ты уж которое лето всё то же твердишь. Откладывать нельзя!
- Ну, до четверга! Вот только…
- Лёва! Или Я, или «коровы»!
- Ну, хорошо! Собирайте! Я в контору забегу!
- А завтракать?
- СЕЙЧАС! СЕЙЧАС!
- О, Господи: что ты так кричишь?
З А З А В Т Р А К О М: -
- Переоденься!
- Ничего.
- От тебя навозом пахнет. Дети…
- А пусть приучаются. Из этого «навоза» - вот эти булки растут!
- Бог знает, что скажет. При мисс Гулль-то!
- А что: мисс Гулль - булки не ест? И кофе не пьёт?.. От Павы этой, от её навоза - и молоко это, и масло, и сливки… Так, мисс Гулль?
(Та что-то промычала, дети засмеялись)
- Не смейте смеяться над мисс Гулль! - крикнула мать.
- Но они же не…
- Не защищай!... Они не нуждаются ни в чьей защите: на них никто не покушается!
- А какой телёночек, папА? Он рыжий? Маша сказала: он белоносый. Хи-и..
- Да. А где Маша?
- Она наказана: выбежала в одной рубашке в конюшню!
- Не в «конюшню» - в КОРОВНИК!
- Ах, всё равно!
Встал, пошёл в Детскую - привёл за руку надутую, зарёванную Машу, посадил рядом: «Сегодня у нас такой праздник, что её надо простить. Правда, Машенька?»
- Да,- сказала надутыми губами, вытирая слёзки.
- ПапА! - тараторят дети: - А как назовут телёночка?
- ПапА! А он - Он или Она?
- ПРЕКРАТИТЬ! - так резко ударила по столу мать, что на пол упал ножик.
- Ну. что ты - С о н я! - укоризненно полглядел на неё Толстой.
Та бросила в сердцах салфетку, и вся красная, с наслезёнными глазами, едва сдерживаясь,выметнулась из-за стола!...
…- НУ!-«СЕРГУЛЕВИЧ»! - ОБРАТИЛСЯ ТОЛСТОЙ
к 17-летнему сыну, уминая сено в тарантасе: - Едем со мной?
- А можно? - обрадованно посмотрел на хмурую мать.
- С о н я? - спросил Толстой.
- Ах, оставьте меня в покое! Делай, как хочешь - со своими вечными причудами. А я устала от них.
- Ну, С о н я…
- Ах, оставьте, оставьте меня! -(Пошла, почти рыдая, в дом).- Я вам всем в тягость: дети меня не слушаются, ты меня презираешь! Это не жизнь, это мУка!
- С о - н я…, - полез за ней из тарантаса.
- Ах, оставьте меня! - громко взвизгнула та и исчезла на террасе.
(Все неловко помолчали)
- Ну. иди - одевайся, - вздохнул Толстой….- И попроси у ней прощенья.
- Да в чём я должен «просить прощенья»? - обиделся сын. - В чём я виноват?!
- Ну, а ты попроси всё-таки (И за меня тоже) - и ей будет легче.
- Не буду!
- Ну, «Сергуле-евич» … Сделай это для меня.
- ПапА! - сказала вдруг хорошенькая Маша: - Я тоже пойду попрошу у мамочки прощенья.
- Вот и хорошо. Ступай, милая: попроси. Ты у меня прелесть, что за девочка.
- И я пойду, папА,- поддержала старшая Татьяна.
- И я! - пропищала совсем маленькая Александра.
- Ну, вот и замечательно. И Илюшу возьмите. Ступайте все и скажите, что я тоже глубоко виноват перед ней, она и простит всех нас. Она добрая.
Все поцеловали на прощанье отца и смиренно пошли в дом.
- Ну, а ты что же? - спросил он оставшегося 8=летнего Лёвушку (точ-в- точь копия самогО Толстого)
- А я - не пойду! - насупленно ответил тот: - Пусть притворяки эти идут лицемерят,а я не пойду!
- Это почему же? - улыбнулся Толстой.
- А потому, что я её ненавижу!
- Это мамА-то?!
- Да!
- Нашу добрую, милую мамА?!
- Да не «милую и добрую» - не притворяйся! а злую и капризную истеричку. Я слышал, как вы говорили про неё ночью с дяде Костей. Я не спал и всё слышал.
- Ну, ты, верно, не так что понял Мы говорили о другой женщине: о его невесте.
- О невестах так тоже не говорят. И я вас всех ненавижу: за то, что вы все врёте.
- Как ты говоришь!
- Да! И ты врёшь больше всех! Ты притворяешься только, что любишь мамА: «тю-тю-тю; тю=тю=тю», - а сам ненавидишь её. И я ненавижу. Да и вас всех: за то, что вы все притворяки… Когда я вырасту большой, а вы будете старые - я уйду от вас и не буду вас кормить. Вот!... И я ещё много про вас знаю! Мне ребята на деревне говорили.
Толстой покашлял.
- Да: ты во многом прав, брат. Врём мы много… Ну, прости меня.
- Нет, не прощу! - здо дрожа, выпалил сын.- Никогда!
- ЕДЕМ. папА! -ВЫБЕЖАЛ ДОВОЛЬНЫЙ «СЕРГУЛЕВИЧ»: -
Простила и разрешила!
- Ну, с Богом! Поехали, Игнат! - закричал Толстой конюху в конюшню.
Тарантас тронулся. С террасы махали домашние.. Вышла последней и жена… Кухарка кланялась в двери кухни.. Дворник Филат с метлой - снял шапку. Приказчик с виноватой улыбкой стоял у ворот…
- Простите меня, Фёдор Степаныч, - проговорил Толстой, проезжая мимо.
- Ну. чего там, - ответил приказчик: - Кто старое помянет…
- Прощай, Агафья! - крикнул озорно кухарке.
- Прощевай, батюшка… Счастливого пути!
И ВДРУГ ЧТО-ТО ПРОИЗОШЛО:
Толстой закряхтел, завозился, стал поталкивать кучера: с ТОЙ СТОРОНЫ ВОРОТ,
В УГЛУБЛЕНЬИ, СТОЯЛА СТАТНАЯ МОЛОДАЙКА!
Хотели проехать мимо.
Но тут платок на ней…сам собой опал! - и голова озарилась нестерпимым сияньем льняных крупных кос!
- Прощай, Анисья! - задавленно прохрипел Толстой.
Та прикрыла ресницами глаза и молчала, как каменная. Только грУди у ней ходили под рубашкой.
- Анисья! - тем же голосом повторил Толстой.
- Прощайтя! - выдохнула она, и губы у ней помертвели…
ВЗЯЛИ УЖЕ РЫСЬЮ ОТ ВОРОТ,
когда кучер сказал: - Мальчонка чавой-то ваш бегИт ! -«Кто?» - Да Лёвушка-. -обернулся «Сергулевич». - Чего он? -«Не знаю» . - Останови! «-Тррр!...
- Не йдёт. Тож остановилси
- Подождите, я сейчас,- сказал Толстой и тяжело спрыгнул на землю.
- НУ, ТЫ ЧЕГО?- СПРОСИЛ ОН,
подходя к сыну и приседая перед ним.
= Ничего,= насупленно бычился тот, оглядываясь и оглядываясь на Анисью.
- Никак не можешь простить меня?.. О хо=хо…Всё, что ты говорил - правда. И мы, действительно, с дядей Костей говорили тогда про мамА. Но я был тогда расстроен и зол, а теперь уже думаю иначе. И я люблю её в самом деле. Она бедная - наша мамА (Глядел он в сторону ворот с Анисьей). И желает нам добра. И ты её тоже полюби. Ладно?
- Ладно.
- А прощенье твоё я заслужу. Отныне даю тебе слово: НЕ БУДУ БОЛЬШЕ ВРАТЬ: НИГДЕ! и НИКОМУ!
Толстой сказал это так серьёзно, что у обоих заблестели слёзы, и сын бросился ему на шею, тяжело всхлипнув… Потом оторвался и побежал назад к воротам, отирая
слёзы.., но - ослеплённый ими - ткнулся с разбегу в колени Анисьи и непроизвольно обхватил её.
И тогда она заплакала! (Закрылась дарёным цветастым платком)
- ТРОГАЙ! - вне себя крикнул Толстой
- Но! Залётные! - гаркнул залихватски Игнат и неожиданно разбойничьи свистнул. Кони дёрнулись, и скоро облаком пыли скрыла их дорога!...
…- ЧТО? ЧТО ТАМ? - БЕГУТ СО ВСЕХ СТОРОН к ТОЛПЕ у ПЕРРОНА
(вливаясь в неё, как ручьи в озеро).
- Да задавило кого-то! - «Кого же?» - А Бог весть .
Толстой с сыном инстинктивно выпрыгнули на ходу из тарантаса и, как все, побежали к толкущейся (налезающей друг на друга) толпе у путей.
- Что ж она? - (голоса)
- Да кто ж ие знаить. Сама быдто.
- Как жа? Зачем?
- Дык ведь кабы знать.
Кто-то запричитал. Заголосили! Одна баба вылезла из толпы, отирая слёзы.
(Громада чёрного Паровоза пыхтела рядом кровожадным дымным Чудищем)
Толстой протиснулся, взглянул и тут же отвернулся, судорожно шаря платок по карманам.. Но его неудержимо вырвало - на шпалы, на измазутченный, грязный щебень, на битое стекло - всякий мусор под ногами.
«Сергулевич» - коротко и испуганно зыркнув на отца - осторожно заглянул через толкущиеся впереди плечи расширенными глазами, ожидая чего-то невозможного..
Но увидел только вывернутую белую женскую руку (в пальцах которой бытово и трогательно был зажат ещё железнодорожный билет, а в сгибе локтя - бисерная сумочка).. и запрокинутую молодую голову с белой шеей и узлом чистых тёмных волос, к которым пристали песок и окурок..
И лишь когда он случайно повёл глаза в сторону (от мешавшего ему впереди мерлушкового воротника) что-то будто ударило ему в лицо: в красноватом тумане мелькнуло перед ним всё искромсанное атласное платье, в кровавых пятнах кружевная нижняя юбка… -торчали какие-то синеватые дымящиеся мослы крупной кости с сорванным мясом… и дальше что-то страшное, красное, непереносимое..
…- В О Т К У Д А М Ы Е Д Е М! -
(Покачиваясь в вагоной полутьме, говорит Толстой).- Плохо дома-то?!
Притихший «Сергулевич» смотрит в закопчённое вагонное окно и видит вместо росных лугов и душистых яснополянских рощ - промазутченную землю, забитую песком и щебнем - в потёках ржавчины, помоев и кала - всякий непотребный мусор…
- Тут-ту-у! - кричит над всем этим чугунный, стукотящий на всю округу колёсный зверь, кадя жирным, чихающим дымом… Чёрные ромашки чахло качаются у насыпи, чёрные столбы мелькают, как солдаты на смотру,.. чумазые, оборванные ребятишки вяло машут возле жалких, грязных изб,.. за которыми всё чаще встают чёрно-кирпичные фабричные корпуса (с решётками на окнах).., известковые казармы,.. жёлтые казённые здания… И везде дымящие и дымящие высокие трубы. И чем ближе к Москве - тем дымнее.чернее, теснее…
…- МОСКВА, СУДАРЬ, - ОНА и ЕСТЬ МОСКВА!-
увязывает толстовские чемоданы на пролётку московский извозчик. - Она деньги любить и слязам не верить. Хе-хе..
Ошеломлённый городом «Сергулевич» - на все стороны растопыривает глаза… Вокруг гомонят торговки, ковыляет инвалид, звеня медалями...,каркают вороны на церковным крестах, трезвонят колокола, стучит колёсами проезжающая карета…
- Ну, скоро там?! - с барской интонацией торопит он извозчика.
- Ишь, быстрый какой! - хахакает извозчик. _ Скоро сказка сказывется.. Сейчас увяжем.. Залезай покедова..
- ПапА! - возбуждённо кричит «Сергулевич».- Едем! Ну, что же ты! (Видя, что отец обступлен какой-то говорливой толпой., и с ним, как всегда, что-то происходит)
…
- ПОЗВОЛЬТЕ! - ГОВОРИТ ТОЛСТОЙ ГОРОДОВОМУ: -
Он же попросил у меня на хлеб! А вы его забираете. За что?!
- Значит, неположено ! Я его здесь давно заприметил: попрошайничает у проезжающих.
- Но как же так: нищий-то Христов, а вы его в участок!
- Житья не дают!,- кричат в толпе. - Уж и на хлеб просить нельзя. Подыхай, значит, с голоду!.. Больного человека в участок тащит!
- Рразодись! - грозит городовой: - Паччему сбор?.. Извочик, сажай его. Повезём в участок!
- Ваше степенство! - цепляется за Толстого опухший, с трахомными глазами нищий.- Заступитесь! Не оставьте в обиде! Единственно от голода и болезни попросил.
- Ну, папА! - ёрзает «Сергулевчи» в пролётке. - Едем же1
- «Сергулевич»! - кричит Толстой. - Поезжайте! К тёте Тане! .. А я сейчас..
- Ну, папА! - нервничает сын.
- Поезжайте, поезжайте! (И пролётка с сыном трогается).
А Толстой берёт соседнего извозчика и поворачивает за уехавшим городовым.
…- Я ВАС СПРАШИВАЮ ЕЩЁ РАЗ: ЧТО ВАМ ОТ МЕНЯ НУЖНО?!
- Я хочу узнать, за что взяли вон того - больного водянкой - нищего.
- ВАМ КАКОЕ ДЕЛО?
- Человек голодный и больной попросил у меня на хлеб.. Как же можно запретить одному человеку просить о чём-либо другого?
- НАЧАЛЬСТВО ВЕЛИТ ЗАБИРАТЬ ТАКИХ. СТАЛО БЫТЬ НАДО!
Толстой нервно покашлял. - «Вот Вы..- молодой человек..»
- Ну! - «И верующий, надо полагать… Христианин!..»
- Ну! - «Вы Евангелие читали?» - Ну, читал!
- А что там про нищих сказано:.. «Кто голодного накормит, больного оденет,
тот Меня накормит, Меня оденет!»
Офицер заёрзал, оглядываясь на нищих, притихших за решёткой, и городовых
перед нею, навостривших уши.
- А ТЫ ВОИНСКИЙ УСТАВ ЧИТАЛ? - наконец нашёлся он.
- Нет, не читал.
- Ну, так и не говори! Проповедник тут нашёлся!-обернулся он к засмеявшимся
городовым.
- Значит, Христов закон любви - воинским Уставом теперь заменили?
- Нагайченко! - крикнул Офицер в коридор, считая, видно, разговор оконченным.- Давай следующего!
СЛЕДУЮЩЕЙ БЫЛА ОБОРВАННАЯ НИЩАЯ СТАРУХА
с грязной сумкой и палкой.
- ФАМИЛИЯ! - крикнул Офицер
- Что, батюшка? - спросила Старуха
- Ты что - оглохла? ФАМИЛИЯ КАК, ГОВОРЮ!
- Вчорась не ела и нынче ничаво не ела, батюшка.
И Старуха заплакала
ТОЛСТОЙ ВЫШЕЛ В СЕНИ, ПОСТОЯЛ…
Через все сени и дальше во двор стояли в очереди задержанные и дожидавшиеся разбора. Ближе всех стояла почти раздетая (в исподней рубашке ли, в драном платье) полудевчонка-полуженщина и, пьяно чиркая о стену серничками, пыталась
закурить..
- Нельзя тут! Ишь! - крикнул стражник.
- Родители у Вас есть? - спросил у неё Толстой.
Она хрипло засмеялась, но тут же оборвала и, подняв брови, пьяно уставилась на него. « Ведь выдумают, чего спрашивать», -рассердилась она
- А сколько Вам лет?
- 16. А тебе чего?
- Что же это: у Вас нет платья? - Холодно ведь?
- А ты дал бы мне на платье-то, коль жалостливый такой. А то, поди, только распросы да разговоры, а дела-то , небось, и нет… Надоели!
Толстой протянул рубль. Но она грязно выругалась и выбила рубль из руки.
- Вы мной все услаждались, - крикнула она,- А теперь хотите рублём откупиться!
И пьяно зарыдала. .. Но её увели к Офицеру.
- Ваше благородие! - подал упавший рубль Рыжебородый в калошах на босу ногу.
- Возьмите себе,- смутился Толстой
- Я не как оне, - оправдываясь, сказал Рыжебородый и презрительно ухмыльнулся в сторону очереди. - Я сам из благородного семейства, но пагубная страсть, знаете ли… и потом, не желая унижаться перед власть имущими… Не найдётся ли у Вас работа по письменной части?
- Да нет, откуда? Впрочем, я могу узнать. Вы где живёте-то?
- Я хм «живу»…- помотал неопределённо в воздухе рукой Рыжебородый, но его перебил бледный юноша в фуражке без козырька, дрожавший крупной дрожью лихорадочного: «Вваш…блад.. благ..», начал он, протягивая ладонь, но не в силах выговорить ни слова…
Толстой дал.
За ним попросил горбоносый мужик в продранной на плечах рубахе и жилетке.
- Вы откуда? - спросил Толстой.
- Смоленские мы . Приехал на подати зарОбить да на хлеб. Была работишка да перевелась, а тут вот в ночлежке украли кошель с деньгами и с билетом. Теперь нельзя из Москвы выйти - вот и побираюсь.
Толстой дал и ему.
Потом попросил лохматый цыган в измызганной фуфайке, потом что-то офицерское. Потом что-то духовного звания,.. другой, третий. Пошли какие-то странные: безносые, рябые, одноглазые… И вдруг вся очередь хлынула к нему, обступила, загалдела, протягивала тощие руки -голодная, холодная, умоляющая и требовательная и - раз-да-вила бы его! -если б не закричали городовые: «Куды? Не сметь! На место»»
Толстой роздал без разбора оставшиеся деньги в протянутые руки и, тяжело дыша, вышел на улицу!..
- НУ, ЧТО: - ВЗЯЛИ? -
спросил дожидавшийся его возчик.
- А? - опомнился Толстой. - «Взяли, говорю, того-то?»
- Да, взяли.- полез Толстой в пролётку.
- Вот, значит, как! - тронул лошадь возчик.
- Нда…
Через минуту Толстой спросил: «Как же это у вас в Москве - запрещено просить Христовым именем?»
- Кто их знает! - почмокивал на лошадь возчик.
- Как же «кто»! - Человек есть просит - «ради Бога», а его за это в кутузку! Разве Христос-то так учил?
- Нынче уж это оставили, не велят!
- Значит, на место Евангелия - воинский Уст