Проводы

Я вообще в тот день никуда не собирался, потому что чувствовал себя не очень — то ли отравился, то ли чего. А Колька мне говорит: «Да ты гонишь, пацана на два года забирают, нельзя не проводить». Я и подумал, ну да, чего, неуважительно как-то, хотя я Серого и не знал особо — он меня постарше на два года, и живёт за Озером, так что мы пересекались только в школе, но я тогда мелкий ещё был. Хотя пару раз пили вместе. Ну как, вместе — в одной компании, с ним-то у нас весь разговор был — он у меня сигу стрельнул, я ему дал, он рассказал, что Эльку сегодня трахнет, что сиськи у нее мощные, я согласился, вот и всё.

Ну ладно, думаю, схожу, чего. Колька во двор курить пошёл, а я одеваться стал. Стою, прикидываю, надевать гамаши или нет. На улице холодрыга — без них, пока дойдём, отморожу всё. А в них — за столом пропотею, как собака. Не, думаю, самое дорогое беречь надо, ныряю в гамаши. Тут батя в комнату заходит, спрашивает: «Ты куда?». Я ему говорю, что к Серому, на проводы. Он спрашивает: «Что подаришь?». А я: «А надо дарить чего-то?». Он пробурчал про себя, типа, что я совсем тупой, ушёл на кухню, вернулся с бутылкой коньяка — бате пить больше нельзя, вот он остатки и раздаривает. Говорит: «Дурак что ли, с пустыми руками? На, от меня тоже привет передавай, пожелай хорошего чего-нибудь. Зарифмуй там смешно как-нибудь, ты ж могёшь». Когда из дома уже выходил, батя говорит: «На бровях придёшь, я тебе голову сломаю». Я ему сказал, что всё нормально будет, он хмыкнул, сказал, что предупредил, и пошёл телевизор смотреть.

Выныриваю на улицу, и у меня дыхание перехватывает — такой дубак. Решили с Колькой идти напрямую, через Озеро. Я редко так хожу — страшно. Понимаю, что нечего бояться, а всё равно боюсь — провалился мелким под лёд, еле вытащили. Но решил, что хрен с ним, иначе промёрзнем, как собаки. Идём, молчим, неохота рот разевать. Я в шарф спрятался по самые глаза. Шагаю, скриплю снегом, рифмую в голове, чтоб отвлечься. По Озеру уже трактора давно ездят, а всё равно такое чувство у меня, будто всё это полотно белое волнами ходуном вот-вот пойдет.

Колька замечает, что у меня из кармана куртки бутылка торчит, спрашивает: «Это у тебя чё такое?». Я ему отвечаю, что это подарок, и спрашиваю, что он дарить будет. А он такой: «А я не знал, что дарить что-то надо». Я ему говорю: «Ты дурак что ли, с пустыми руками?». Договорились, в общем, что коньяк от нас двоих будет, но потом как-нибудь пузырь с него.

Когда до Заозёрки дошли, поняли, что не знаем где именно Серый живёт. Но найти было не сложно — просто пошли на звук. Мешанина из орущих на всю катушку «Руки вверх!», пьяного хохота, взрыва петард и испуганного собачьего лая привела нас к дому, в который, казалось, умудрилась втиснуться половина посёлка.

Во дворе, под аккомпанемент бесновавшегося у будки пса, на колесо трактора ссал горнист с полторашкой пива, а у малухи кого-то рвало, судя по звону — в ведро или таз. Поднимаюсь на крыльцо, толкаю дверь, и голова кружится от ударившей в лоб духоты, а нос прошибает винегрет из пота, табака, лука и алкашки. Разуваемся, бросая свои сапоги среди десятков пар разномастной обуви, проходим на забитую людьми закопчённую кухню, где, увидев нас, от кресла отделяется уже изрядно датенький уважаемый провожаемый.

Говорит: «Опа-на, какие люди!». Мы говорим: «Здорово, Серый!». Жмём руки друг другу. Он говорит, когда я достаю бутылку: «Своё, чё ли, пить собрались?» Я ему говорю: «Не, тебе подарочек. Не сегодня опрокинешь, так когда вернёшься — будешь радоваться, вспоминать, как тепло провожали». «По-царски, по-царски!» — отвечает. Я протягиваю ему пузырь и говорю: «Обидчикам кроши е@ло, не делай то, что западло. Во всём по службе будь успешен и помни: дембель — неизбежен!». Серый ржёт, говорит отсмеявшись: «Них@я, сам придумал? Пацаны, слышали поэму?». Пацаны сзади говорят: «Зае@ись придумал». Серый хлопает меня по спине, говорит: «Проходите, пацаны, ищите местечко. Чё хотите ешьте, чё хотите пейте, повезёт — е@итесь, в общем веселитесь! Видали тоже, чё могу?».

Протискиваемся с Колькой через узкий длинный коридор, стены которого с двух сторон облепили пьяные тела — кто со стаканами, кто с кружками, кто с бутылками. И все они галдят: «гам-гам-гам-гам-гам». Стучу одному телу по плечу, спрашиваю: «Куда куртки кинуть?». Он немного отделяется от стены, отвечает, перекрикивая гудящий человеческий улей: «В спальню!». И прилепляется обратно.

Заходим в черноту спальной комнаты, снимаем верхнюю одежду, я включаю свет и вижу торчащую на кровати из-за горы сваленных курток, пальто и фуфаек дёргающуюся голую мужскую жопу. «Гниды, свет вырубили!» — орёт её владелец. Спешно снова щёлкаю по выключателю и мы вслепую закидываем свои куртки на эту кривую тряпичную пирамиду, скрывающую от посторонних глаз два елозящих друг по другу тела. «У@бки», — провожает нас из комнаты женский голос.

В зале для нас освобождается местечко на скамейке — двое парней подорвались то ли курить, то ли блевать. На время одалживаю себе и Кольке чьи-то стаканы, а он разливает в них что-то из первой попавшейся бутылки. «До хрена налил», — говорю Кольке. «Нормально, это первая» — отвечает. Чокаемся. Говорю: «Ну, типа, за будущего солдата». Опрокидываем в себя. На вкус — говно, но говно приятное, жгучее. Я весь — и внутри, и снаружи — скукоживаюсь, занюхиваю выпитое чем-то похожим на колбасу, а затем отправляю это в рот. «Ну и параша», — говорит Колька и разливает ещё по одной. «Ну опять же до хрена налил», — морщусь я. «Нормально», — говорит Колька. Чокаемся. «С Богом», — говорит Колька. Опрокидываем. Нет, правда, говно то ещё.

Оглядываюсь. У меня такое чувство, что я то ли на вокзале, то ли на базаре. Только все вокруг пьяные. Гудят, галдят, кричат. Пытаюсь расслышать что-нибудь. «Лысый выйдет скоро, тоже бухать пойдём», — слышу слева. «А потому что е@ать нормально надо, и не будет таких закидонов» — слышу справа. «Здорово, ё@ана!» — слышу прямо у себя в ухе.

Поворачиваюсь. Это Тёма, наш с Колькой друг. Пьяный в зюзю. Еле стоит. Говорю ему: «Здорово! Ты как? Нормально?». «Ваще», — отвечает. «Давно тут?» — спрашиваю. «Хрен его знает. Да, наверное. Парни, давайте навернём!». Колька разливает. Тёма говорит: «За нас, за вас, за них, за всех!». Чокаемся. Опрокидываем. Фу, бл@дь. Ищу чем занюхать и закусить, нахожу какое-то подобие солёного огурца. Оборачиваюсь к Тёме, но он уже куда-то уплыл.

Мутновато оглядываюсь. «Я ей и говорю, что не пойду на птицефабрику работать, говном прованиваться. А она...» — слышу спереди. «Шварценеггер закидывает себе четырёхствольную базуку на плечо, значит, смотрит на них, и говорит такой...» — слышу сзади. «Я сейчас блевану», — слышу внутри себя.

Встаю, говорю Кольке, что мне надо подышать. Он встаёт со мной, ему что-то, судя по виду, тоже не очень. Продираемся через слипшихся в группки людей в комнате, через заставленный полуобмякшими тельцами коридор, через лес чужих сапог к своим. Пробирает мороз, но это хорошо. Во дворе толпой играют в снежки. Мы отходим в сторону. Колька закуривает, мне что-то не хочется. Хочется просто дышать. Набираю полную грудь режущего лёгкие ледяного воздуха. Выдыхаю. Прислоняюсь к холодной бревенчатой стене дома. Закрываю глаза. И слышу звук, будто кто-то из рогатки запустил камнем в тыкву, а потом слышу — что-то повалилось в снег. А еще слышу громкое: «Бл@дь!»

Открываю глаза: Колька лежит, за лицо держится. Отрывает руку от лица, смотрит на неё — кровь. Я гляжу на Кольку и вижу, как из его рассечённой брови горячая жижа льётся ему на глаз, стекает по щеке, заползает в ухо.

Колька кровоточит и орёт: «Вы чё, совсем ох@ели, твари?! Что за сукин сын ледышками бросается?!»

А от толпы отделяется Серый, быстро шагает к нам и ревёт: «Сукин сын?! Ты кого сыном суки назвал?! Ты кого назвал сыном суки?!». Он несётся к нам. Я пытаюсь встать между ним и Колькой, но он отталкивает меня в сторону, хватает Кольку за кофту и рывком поднимает на ноги. Орёт: «Кто сукин сын, ты, пид@рас?!». Бьёт Кольку кулаком в лицо. «Кто сукин сын?!» Бьёт снова. «Ты как посмел, пид@р, назвать мою мать сукой?!». Бьёт снова.

Я кидаюсь разнять их, но меня хватают руки уже подоспевших товарищей Серого. «Серый, чего, хорош!» — кричу я. А он бросает Кольку в снег, садится на него и бьёт по голове обеими руками — левой, правой, левой, правой, левой... «Серый, хорош, чего!» — кричу я, вырываюсь, но меня держат. «Кто сукин сын?!» — рычит Серый всё больше теряющему своё лицо Кольке. И бьёт его. И бьёт. «Да хорош, бл@дь! Ты ж его убьёшь!» — кричу я.

Последний удар. Запыхавшийся Серый с трудом встаёт. Плюёт Кольке на то, что пять минут назад было его лицом. Цедит сквозь зубы: «Пид@р...». Меня отпускают, и я валюсь перед Колькой на колени в снег. Толпа, оглядываясь, вваливается в гремящий миллионом звуков дом. Я не могу понять — дышит Колька или нет. От влажной массы его лица валит пар. Я прижимаюсь ухом к Колькиной груди, пытаюсь услышать сердце. Стучит, вроде бы. А может это в моих висках стучит? Господи, пусть будет живой! Надо звать «скорую». А где ближайший телефон?

«Держись, Колян. Я сейчас. Я скоро, чего. Давай, держись», — говорю. Вскакиваю на ноги. Выбегаю со двора на улицу. Телефон. У кого есть телефон? Со всей Заозёрки я знаю только дядь Сашу Култышева. У него есть, вроде бы. Бегу. Застреваю ногами в снегу, падаю. Встаю. Бегу. Долблюсь в дверь дядь Сашиного дома. Кричу. Долблюсь. Открывает, заваливаюсь. Звоним в город, в скорую. Бегу обратно. Дышать тяжело. Падаю. Встаю. Меня рвёт. Бегу. Колька лежит, рядом с ним Тёма. Бл@дь, неужели не дышит? Вроде бы живой. Живой же, ну, чего? Бегу в дом, не разуваясь пробираюсь через живой кисель коридора, в спальню. Там пыхтят, стонут. Те же, новые? Не знаю. Хватаю первые попавшиеся куртки, лезу обратно, во двор. Накрываю Кольку, закутываюсь сам. «Давай, Колян, живи» — шепчу. Час проходит. Два, может быть. Люди выходят, смотрят на нас, курят, блюют, заходят обратно. Одни, другие. Приезжает скорая. Кольку забирают. Протрезвевший от холода и переживания Тёма едет с ним. Я на автомате, окоченевший, как собака, иду домой. Бреду по белой бескрайней пустыне Озера, спотыкаясь о снежные барханы. Открываю калитку. Заваливаюсь в дом. Падаю на стул. Хлопаю по карманам, ищу сигареты, но их нет — вспоминаю, что куртка не моя.

Телевизор в зале работает. Слышу голос бати: «Ты трезвый, я надеюсь?». Он выходит в прихожую, смотрит на меня. Спрашивает: «Сынок, что случилось?». А я смотрю на него и говорю:

— П@здец, бать.