Капелька оптимизма. Часть 2

Мы забирали левей, к тростникам. Озеро шлепало в приподнятый нос, и лодка рывками скользила в прозрачной воде. Туда, где в тихих затонах спят тяжелые щуки, по утрам раскрываются, встречая рассвет, огромные лилии, и пахнет тиной.
— Мне повезло, — начал сосед, когда пробив тростниковую стену, мы оказались на озерной полянке сплошь покрытой ковром из кувшинок, — Вышел вовремя. Еще бы месяц, и чикнули.
Выброшенная спичка попала на круглый лист кувшинки, и теперь корчилась, догорая.
«Прямо как я...» — резанув грудь, потемнело в глазах.
Он помолчал, но, не дождавшись реакции, продолжил.
— Взял много, сел надолго, вернулся сюда. Нельзя мне к дочке было — опасно. Старые темы...
Плыли долго, туман рассеялся, и облака брели друг за другом, как стадо коров: лениво, тупо, бездумно.
— Про должок напомнили, что ли? — спросил и подумал, что ничего, в принципе, не изменилось за двадцать лет: те же законы, те же долги.
Мирон поморщился, но кивнул, соглашаясь.
— Давно были?
— С неделю. Сказали зайдут. Потому и прошу.
Волчары к нему придут — ничего он не сделает. И валить их нет смысла, другие явятся. А коли сбежишь — разыщут, и муку примешь. Долг, как я понял, он возвращать не хочет.
— Прости, сосед. Коробку передам, остальное не мой вопрос.
Он только качнул головой согласно, словно не ждал другого ответа, и через пару минут мы выпутывали скользкое серебро из тонкой сетки.
Возвращались затемно.
— Мечтал, чтобы дочь добрым словом вспоминала, не стыдилась. Знать, что в коробке хочешь?
Я покачал головой, пытаясь просунуть дужку лодочного замка сквозь цепное звено.
— Ну, как хочешь. Точно передашь? Слово?
Замок со щелчком встал на место. Отряхнув руки, я повернулся, также как он утром, глядя в глаза:
— Что просишь, раз не веришь? Сказал — передам, сделаю.

Мы выросли, балансируя на пирамиде граненых стаканов, лжи и наперсточных замесов.
В барахольных лабиринтах. Выстрелив в никуда.
Мимоходом встречая тени друзей в узких коридорах городских кладбищ, я прохожу мимо — нет общих тем. Все заросло бурьяном и лебедой, украденное пропито, а имена на кривых крестах стерла зима. Все думали, что будет не так.
Оказалось, будет намного хуже. Нелепей, страшней, проще.
Скоро зажгут опавшие листья, и в щели затянет дым.

Мне нравился Мирон. В нем было то, чего мне иногда не хватало: спокойствие, рассудительность, степенность.
«Чего дергаться», — вскрывал он финкой гнойник на руке.
Трехметровые сугробы срастались с крышей, и ветер рвал телефонные провода. У нас по зиме до больницы не доедешь — сам выживай, коли сил хватит. Нет — извини.
«Бог дал, Бог взял», — хоронил у дороги шелудивого пса, сбитого дальнобоем.
«Не кипеши. Денег надо? Дам», — выносил попу перетянутую резинкой пачку.
Как-то раз — даже не знаю, что на меня нашло — вывернул душу, поведал ему, отчего сюда перебрался, закрылся от всех. Мирон помолчал задумчиво, а потом усмехнулся: — «Сам загоняешь себя, сосед. Только сам. В прошлое пялишься, как маленький. Будто не знаешь...»
— Что? Что не знаю? — перебил я, — Все знаю, все понимаю. Рыпаться неохота, смысла нет. Вот и доживаю свое.
— А я говорю, не знаешь, — продолжил он. — Капелька оптимизма, и все будет путем. Верить надо, и тогда, может, наладится жизнь. А ты заладил — «доживать, доживать...» Тьфу.
Мирон поглядел в окно, и, неожиданно улыбнувшись, добавил: — Ну, или пара капель.
Ледяной самогон убрали в четыре приема — два раза по полстакана.
Наполовину пустых или наполовину полных?
Вопрос.

Коробку я спрятал в шкаф, под свернутое одеяло.
Подальше положишь — поближе возьмешь.
На всякий случай, сказал Мирону где искать. Что Бога, что наши — дороги неисповедимы, и кто в гонке лидер еще неизвестно.

Но не прошло и недели, как сосед разорвал грудью ленту, заступив за финишную черту.
Сначала нашли лодку, вытащенную на берег и для чего-то закиданную осотом, а через пару дней свежак пригнал распухший труп. В графу «причина смерти» менты, особо не парясь, загнали «несчастный случай» — проломленная голова и выбитые зубы — мелочь, на которую обычно в наших краях внимания не обращают. Кому перешел дорогу старый зека, так и осталось тайной: о прошлом он вспоминать не любил, да и говорили мы не так часто. Мало ли недругов заимеешь за двадцать лет лагерей?
Похоронили. Помянули.
А ночью его дом вспыхнул, подожженный с четырех сторон, и приехавшим из райцентра пожарным только и осталось, что бродить по пепелищу, вороша сапогами тлеющие угли.
Кто? Зачем? К чему вдаваться в подробности — люди, видать, серьезные, а своя рубашка как-то ближе. Я навесил на калитку амбарный замок и на ночь клал рядом с печкой заряженный карабин. На всякий случай, хоть был вроде не при делах.