Бабочка на рубашке

— Подъём! Подъём! — без интонации выкликает Вовочка. Расхаживает между кроватями с большим будильником и кричит:

— Через полчаса идём в борозду!

— Ты уйди, — говорит ему Наташка Палтусова, — мы встанем тогда.

— Щас! Чтобы вас потом заново будить? Подъём, подъём! Другая половина вон на завтрак давно ушла!

На «другой половине» живут пацаны.

— Но мы, — это я говорю, — не можем при тебе одеваться!

— Почему? — удивляется Вовочка. — Что у тебя такого, чего я ещё не видел?

На соседней кровати поднимает голову Лидка с журфака. Садится, отбрасывает одеяло — она спала в одних трусиках — и говорит лениво, глядя прямо на Вовочку:

— Левая грудь чешется... Значит, милого увидеть!

И смотрит, смотрит на него, и почёсывается. И почёсывается, медленно так, — и смотрит. Но разве Вовочку этим проймёшь?

— Ты! — говорит он ей. — Дежурить сегодня остаёшься!

Дежурить — это значит мыть полы во всей общаге и помогать нашей поварихе Эльзе. Эльза пьёт. Накачивается прямо с утра. Когда столовую принимала комиссия из санэпидстанции, Эльза уселась белым халатом в винегрет, и ей пришлось здорово сосредоточиться, чтобы не повернуться к комиссии расписной малиновой задницей. Учится она на биологическом, кажется. Тут вообще все студенты, включая аспида Вовочку.

 

Картофелеуборочная машина — журналистки прозвали её гравицапой — оставляет ровные рядки с вывороченными из земли красными и жёлтыми клубнями. Вовочка отмеряет участки для каждой бригады, ставит разделительные колышки, и мы принимаемся за работу. Жарко. Ветер поднимает пыль, она скрипит на зубах, забивается в нос, в глаза, проникает сквозь одежду, оседает под глазами. Спину ломит, мы падаем на колени и ползём, ползём по своим рядкам — пыльные угрюмые тролли.

А после работы и ужина — дискотека. Взметаются вверх руки, ноги ударяют в пол, длинные волосы липнут к потным лицам. Гремит музыка, по залу летают световые пятна. Летают, а потом гаснут — музыка становится тягучей и томной, такой, под которую нельзя танцевать в одиночку.

Я привычно отступаю к стене и падаю там на стул. Ободранный край фанерного сиденья впивается под коленку. Темно: свет только от уличного фонаря. Танцующие почти неподвижны, как рыбы в ночном аквариуме. Еле-еле шевелят плавниками. Чей-то стройный силуэт движется в мою сторону. Я пытаюсь улыбнуться подруге по несчастью, но в улыбке моей заминка: девушка с прямыми светлыми волосами одета в мужскую рубашку и ещё у неё такой подбородок... Не такой какой-то подбородок. Я так и не успеваю понять, что у неё там не в порядке с нижней частью лица — «девушка» наклоняется, подаёт руку и приглашает: «Пошли?»

Блестит зрачок, второй глаз накрывает упавшая чёлка.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Толя. А тебя?

— Юля.

— Ты на каком курсе?

— На второй перешла.

— Здорово!

— А если бы, — говорю, — на пятый?

— Всё равно — здорово!

 

Наутро спина как деревянная. Ноги, руки — всё набито скрипучими опилками. И все в нашей комнате в таком же состоянии, кроме разве только Лидки с журфака. Шипя и чертыхаясь, кое-как одеваюсь, а ведь нужно ещё слезть по лестнице! Добраться до дощатой будки во дворе, зависнуть там над дырой в неэстетичной позе... Не хватало ещё туда свалиться... «В глазах — тоска, на шее — доска, а дверь на крючке»... На крыльце общаги стоит вчерашний Толик. При свете дня он меньше похож на девушку. Глаза голубые? — ну и что, подумаешь. Ростом с меня. Волосы до плеч... мало ли у кого до плеч. А сами-то плечи? А подбородок? — скульптурный, другого слова не подберёшь. На клетчатой рубахе, возле ворота, сидит бабочка. Подрагивают крылья.

— Крапивница, — определяю я, подходя.

Толик улыбается. Говорит:

— Пошли в столовую?

 

На завтрак дают овсянку и половинки яиц, отваренных до серого желтка. Столы стоят, по числу бригад, в пять рядов.

— Ты что, Толян? Не мог другую девушку найти? — спрашивает при виде нас тощий черноволосый пацан. Я спотыкаюсь о собственную ногу и падаю. Тощий подаёт мне руку, помогает подняться, но глядит при этом на Толика.

— Она же в бригаде у Андрюхи! — говорит он с таким видом, как будто это всё объясняет, включая и мой обычай падать на ровном месте.

— Так это очень романтично! — радуется Толик. Он встаёт в позу, простирает руку и начинает с подвываньем декламировать:

— В колхозе, где встречают нас событья,

Имелось две враждующих бригады... Э-э... Как там дальше, помнит кто-нибудь?

Поглядев на выражение моего лица, Толик усмехается.

— У вас ведь бригадир Андрей? Большой такой, кудрявый?

— Да, вон сидит, — я показываю на Андрея, который сидит, как нарочно, рядом с крошечной Илонкой и от этого смотрится прямо великаном, почти уродом. Перед ним на столе — три тарелки каши и горка хлеба.

— Он с матмеха, как и наш Саня, — Толик кивает на тощего. — Они в колхоз уже третий год ездят бригадирами. И между собой соревнуются.

 

С работы мы тоже возвращаемся вместе. Идём через деревню, качаем пустыми вёдрами. Вёдра гремят, стукаясь друг об друга.

— Ай, девчонки, как запылились-то в борозде! — возле ворот собрались деревенские бабки.

— Какие девчонки, дура? Это парень с девушкой.

— Па-арень? — толстая седая старуха удивляется очень громко и, я чувствую, вот-вот спросит, которая из нас парень.

— Тощие-то какие! — говорит другая, высокая, в застиранном фартуке. — Не кормят вас, что ли? Айда ко мне! Чайком хоть угощу. Крепкий чаёк-то, — подмигивает она.

Мы прикидываем: ужин часа через полтора.

— Спасибо, бабушка! — говорит вежливый Толик.

Перед нами по тарелке борща, хлеб, сало, чеснок. От «чайка» мы отказываемся.

— Ну и ладно... — вздыхает бабка. — А я вот выпью слегка...

— Вы давно тут живете? — Толик натирает зубчиком чеснока хлебную корку.

— Дак я и родилась в этой самой деревне. В этом самом колхозе с двенадцати лет робила — на сорок человек варила еду. Ну конечно, варить-то чё тогда было? То горошница, то шти... Ты, девка, что так плохо ешь?

— Я не плохо... Спасибо, борщ очень вкусный...

— Ну и на здоровье... Тут ведь раньше не как сейчас — весело было. Да молодым-то всё весело. Вечерами собирались, наши парни с гармошками: и песни, и пляски — всё было. Вы ешьте, ешьте. Сейчас чай будем пить — с ватрушками. Если уж не хотите ничего другого-то... — бабка смотрит непонятно: не то виновато, не то, наоборот, с укором. Выпивает.

После чая мы собираемся уходить.

— Ах, что ж ты будешь делать! — бабка зашарила по карманам. — Конверт ведь опять забыла купить — дай, думаю, попрошу вас письмо в ящик бросить, письмо я вот написала, сыну, да конверт-то не могу купить никак. Как приду в магазин — забываю... Ну давайте, идите, а я вот вам, — мы выходим во двор, — цветочек подарю — на дорожку.

На клумбе у неё одиноко торчит гладиолус, словно обвисший без ветра лиловый флаг.

 

На дискотеку мы больше не ходим. Шатаемся по окраине леса, где попадаются дикие яблони с мелкими кислыми яблочками, или вдоль туманной речки, с метровыми кустами репейника на берегу — устраиваем там бои, от которых потом все в колючках, как бродячие собаки. А то просто бредём прочь от общаги, куда глаза глядят.

Как-то на нас обрушился ливень, холодный и злой по-осеннему. И вот — мчимся по дороге, струи воды бьют по плечам, прямо вбивают в землю. Ну и сила! Толька летит впереди, я — за ним; из-под ног вырывается жирными кляксами грязь. Колет в боку, хватаю воздух большими глотками, но вот, наконец, крыша — автобусная остановка.

— Люблю дождь! — радостно поделился Толька. — И горячий чай с лимоном. И мандарины. А ты?

Я вспомнила жару, бабушку, окрошку.

— Редьку, — говорю, — люблю и квас.

— Да ладно? Редьку? Ха-ха-ха! И квас?

— Ну редьку, редьку! Чего ты?

— А мы, слушай, ещё с Кирюхой любим в институт приходить раньше всех! И если аудитория большая — носимся там по партам!

В другой раз невесть откуда выскакивает стог сена, огромный и лохматый. Это просто невозможно себе представить, сколько там было сена. Мы, конечно, лезем наверх, прыгаем и кувыркаемся, потом забираемся внутрь — роем норы, как мыши, сено колет нам руки, лезет в глаза. Стог укрывает полностью — ни щёлочки, ни волоска света. Вольная, безраздельная тьма. И такая же полная тишь. Что-то сдвигается в привычном восприятии мира: где земля, где небо, где добро, где зло... Где я, кто я... Ноги протянулись за тридевять земель, а вот — исчезли, и рук тоже нет, и головы — одно чистое, свободное сознание. Навсегда — свободное и чистое, как будто ты уже умер... Я бы закричала, наверное, от ужаса, потому что тащило меня уже куда-то то, и быстро тащило так... но тут Толик протягивает руку, спрашивает — шёпотом почему-то:

— Юлька... Ты здесь?

Я здесь. Здесь. Ура.

 

...

Когда толпа бороздюков возвращается с поля — она не спешит. Тянется медленно, шевелясь и переговариваясь, волоча пустые ведра. А я бегу, тороплюсь, и далеко всех обгоняю — очень хочется скорее умыться: после дня в борозде я, конечно, похожа на чёрта.

— Как настроение? ...ну ты вчесала, еле догнал... По двенадцатибалльной шкале?

— Н-ну... шесть-семь где-то, Толь... — говорю, отворачивая от него лицо. — А у тебя как?

— Четырнадцать! Уравняем?

— По чьей отметке?

— По моей, конечно! Знаешь, я вчера, как пришел, вёдра пнул!

Я кручу головой: что-то колет шею. Так и не смогла вытрясти из свитера всю до конца сенную труху. Вчера, стянув у порога сапоги, я тихо-тихо — не дай бог, кого разбужу — кралась к своей кровати. Вот, блин, кто-нибудь проснётся! И тут же спросит, конечно: ага, Смирнова, где это тебя носило? И с кем это тебя где-то носило, Смирнова? Терпи потом их остроумие до конца уборки.

А Толик смеётся:

— И ка-ак эти вёдра загремели!

— Как же ты их не заметил? — морщусь я.

— Почему не заметил? — удивляется Толик. — Я — нарочно! Что, думаю, они все дрыхнут! В меня кидались ложками.

После ужина я малодушно подумываю остаться в комнате. А как? — просто выйти как ни в чём не бывало, что ли? Взять и выйти? — как это можно, вообще... Одно дело днём: всё-таки люди кругом. А одного его вдруг увидеть — и оба станем думать про вчерашний стог... Нет, не могу. Не могу.

Но вбежала Наташка Палтусова:

— Тебе не стыдно? Толик на крыльце стоит, ждёт-ждёт... Уже час стоит! А ну иди быстро!

И она выталкивает меня в прохладную тьму сентябрьского вечера, под звёзды.

 

— Юлька! — говорит Толик. — А пошли в Новый Быт! Всего восемь километров отсюда, я узнал. Это посёлок такой. Там качели есть. Представляешь? Качели!

Мы держимся за руки и шагаем по обочине дороги. 

— Смотри, — Толька вдруг останавливается. — Машина, что ли, едет?

Точно, машина. Мазнув по глазам светом фар, она с визгом тормозит, открываются и передняя, и задняя дверцы, и оттуда — «Эй, девчонки, не хотите покататься?» — выскакивают три приземистых аборигена.

— Стой здесь, — Толик одним прыжком оказывается рядом с ними, что-то говорит — мне не слышно, но парни забираются обратно и отъезжают.

— Знаешь, не понравились они мне, — Толик трёт рукой лоб. — Про наших девчонок спрашивали. По-моему, в общагу собрались... Может... А, ладно!

Какое-то время шагаем молча.

— Толь... — нерешительно спрашиваю. — Как у тебя настроение? По шкале?

— На троечку, — говорит он, хмурясь. — Вот, блин! Что делать? С одной стороны — здорово, что ты не там, — он сжимает мне руку. — С другой — я-то! Я-то как раз там должен быть!

— Н-ну... — неуверенно предлагаю я, — может, вернёмся тогда?

Толик с сомнением смотрит на меня, потом всё-таки кивает. Мы несёмся обратно.

— Юль, не обижайся. Если будет драка... Я за наших боюсь.

 

Когда мы примчались, местных уже нет. Нет даже намёка на то, что они вообще приезжали — только парни кажутся слегка встрёпанными и более говорливыми, чем обычно. Я сложилась пополам от хохота.

— Ты чего?

— Да нет... ха-ха-ха! Ты представь — едут... И мы такие... ха-ха-ха! На помощь бежим — прямо команда спасения! Тут Андрей, Саня... И мы — на помощь!

— Ну... — Толик опускает голову, — всяко бывает... А если с ножом... Мало ли...

Вот ведь дура я! До меня только наутро дошло, как этот мой смех со стороны выглядел. И как Тольке, должно быть, стало обидно. Мол, самого чуть с девчонкой не перепутали — а туда же, заступаться побежал! Дура, дура... И тут ещё: здрассьте! — новость. Гравицапа сломалась, нечем выкапывать картошку.

— Вот что, ребята, — сказал Андрей. — Раз уж сегодня всё равно не работаем, пошли-ка на почту. Надо домой позвонить — родители наверняка на ушах стоят.

— А почему мы, правда, в колхозе так долго? Занятия в универе начались ведь уже!

— Вас, психологов, сколько вообще учится? — спрашивает Андрей. — Ну, на курсе?

— Шестьдесят.

— А сюда приехало?

— Шестеро...

— Вот! И у всех так. А нормы-то нам нарезали исходя из общего числа студентов.

 

Почта в соседнем посёлке — том самом Новом Быте, куда мы не дошли вчера с Толиком. Телефонная линия там оказалась неисправной, и мы решили отправить тогда телеграммы. Андрей составил одинаковый для всех текст: домой, мол, не ждите. На третьей телеграмме женщина в окошечке начинает поглядывать на нас тревожно. На пятой она заметно нервничает, на восьмой — уже в панике, и, когда мы уходим, она выбегает тоже, стоит в дверях, глядит вслед. 

 

Вечером, заняв единственный в комнате стол, Наташка Палтусова гадает на картах. Лидка с журфака поёт под гитару.

— Попрощались наскоро, улыбались лас-ко-во, пели, балагурили, пили и курили... День прошёл, как не было — не погово-ри-и-ли...

— Ла-ла-лай-ла... ла-ла-ла-ла... — подпевают ей другие журналистки.

— Виделись — не виделись, ни за что обиделись... — поёт Лидка.

Мне хочется плакать. Надо ж петь такое.

— Слышь, Юлька — как у тебя с Толяном? — Наташка спрашивает. Глаза хитрые, зелёные. Любопытство в них так и горит. — Почему его не видать — поссорились?

Журналистки, заразы, бросают своё и заводят на мотив Пугачёвой:

— Толя ещё будет, Толя ещё будет, Толя ещё будет — ой-ё-ёй! — и хохочут, чуть с кроватей не валятся.

Но Толи нет. Ни в столовой, ни на работе. Нигде.

 

Девятнадцатого сентября выпал снег. Работаем. На каждом сапоге налип огромный ком грязи, килограмма на три, не меньше. Каждую картофелину, перед тем, как бросить в ведро, приходится долго отчищать. Иногда вместе с грязью сдирается тонкая шкурка. Когда-то нас мучила пыль, забиваясь в глаза, рот и нос — какое это было счастье! Земля сухая — можно на ней сидеть, лежать; можно работать, опустившись на колени... Кое-кто падал на колени и сейчас. Меня останавливала мысль: ведь штаны-то не постираешь — сушить негде. Что же потом, до конца уборки в грязных ходить? Рассуждение достойное. Тем более, что мои штаны могли считаться чистыми лишь по сравнению со штанами пьющего маляра.

Есть хочется постоянно, а кормят все хуже. То ли у них запасы кончаются? Но завтра — вот она, чудесная новость! — день рождения Вовочки, по этому поводу полагается плов. После работы все сидим на кухне. Перебираем рис. То есть — выбираем его из сухого легкого мусора, которого больше, чем риса, раза в два. Кто-то здорово сэкономил при покупке продуктов. Тут является комиссия из универа — их там беспокоит слегка судьба работающих студентов. Скоро ли они вернутся? Почему так долго собирают картошку? — вести с борозды говорят об ударном труде... Комиссия видит кучку тощих личностей, которые угрюмо роются в мусоре. Комиссия подходит и спрашивает:

— Ну как вы тут живете? Жалобы есть? Не хотите уехать с нами? В университете давно идут занятия...

Тишина.

— Нет, спасибо... — наконец говорит кто-то.

Комиссия уходит.

— «Нет, спасибо...» — передразнивает Наташка Палтусова. — Серьёзно?

— Не знаю, как ты, — говорит ей большой Андрей. — А я останусь здесь до конца. Пусть даже своего! 

— Я останусь здесь до конца уборки, — поддерживают его тут же. — Пусть даже трупов!

 

На другой день мы не успеваем до темноты убрать вскопанные рядки. А убрать надо: если выкопанная картошка ночь пролежит на земле, она помёрзнет. Вовочка пригоняет откуда-то кучу техники, и вот все эти грузовики и трактора, включив фары, освещают нам борозду. Фары слепят глаза, и не то, что картошку — людей не видно. Бригады перепутались. Я стою на одном рядке с каким-то парнем, который швыряет клубни в ведро так ловко и лихо, что во мне просыпается соревновательный азарт. Какое-то время мы молча пыхтим рядом — картошка так и летит из-под наших рук, потом он вдруг говорит:

— Ну, ты даёшь!

Толик.

— Сам ты, — говорю, себя не слыша, — сам ты «ну даёшь»! Так работать! — прямо зверь...

— Зверь? — Толик разгибается. Я разгибаюсь тоже. — Просто я ни о чём не думаю... Знаешь, тут слышу звон, и в голове мысль: «Кто-то бросил мне картошку в ведро». Потом вторая: «Наверное, это я сам...»

В свете фар я вижу блеснувший его зрачок, чёлка падает — Толик отводит её со лба, улыбается. Я внезапно чувствую, что могла бы сейчас убрать это поле всё, до конца, в одиночку.

 

Пройдёт сентябрь, я вернусь из колхоза. Закончу университет, выйду замуж. Рожу ребенка. Стану работать в школе. Всего-то семь лет мне понадобится, чтоб всё это провернуть. Семь лет. А дальше вроде и делать-то нечего. С мужем мы станем часто ссориться.

— Слушай, ну неужели посуду нельзя было вымыть? — это он. А я:

— А нельзя понять, что я устала? Я на работе весь день! А у тебя, между прочим, отгулы!

— Я за эти отгулы два месяца пахал! Я деньги зарабатываю! Ты, что ли, на свои гроши семью кормить будешь?

— Я не виновата, что школьным психологам мало платят!

— А что квартира засрана — ты тоже не виновата?

— Не ори на меня!

— Я не ору!

— Хоть при ребенке не ори!

— Я не ору! Мне надоело, что в этом доме всегда нечего пожрать!

— Всегда? А кто тебе делал твой любимый холодец?

— Неделю назад! Что, есть раз в неделю надо?

— Или ты перестаешь орать, или мы с ребёнком уходим к маме!

— Катись, куда хочешь! А ребёнок останется здесь!

Нет, Миша не злой. Он, что называется — нормальный. Как говорят: для жизни.

 

— Знаешь, я, когда сюда возвращался, так боялся, что ты уже уехала! — на рубашке Толика опять сидит бабочка. Откуда она взялась? — ведь снег... — Вот, держи. На случай, если снова разминёмся как-нибудь. Через неделю, Вовочка говорит, мы все уезжаем.

Разворачиваю квадратик бумаги: его имя, фамилия, телефон. И адрес.

— Ты с родителями живешь? — спрашиваю зачем-то.

— С бабушкой. Вот, съездил домой, успокоил... Бабушка у меня классная! Она тебе понравится.

Понравится... Я начинаю побыстрее соображать, что бы спросить у него, как перевести разговор на другое. Есть темы, которые надо окружать стеной и ходить вокруг этой стены на цыпочках.

— А это что у тебя? — спрашиваю.

— Это? А, так я конверт купил. Той старушке, помнишь? Она, наверное, до сих пор забывает.

Его лицо становится ближе, так близко, что я теперь не могу видеть его полностью, только глаза с расширившимися тёмными зрачками — и вот я уже падаю, проваливаюсь куда-то, лечу, странным образом чувствуя в полёте этом надёжность и защищённость.

 

Через неделю мы уезжаем.

Большой Андрей шагает, неся на плечах мешок с картошкой. Математики будут есть её две недели. Мы идём на электричку блестящим от хрусткого инея полем, где колхозные коровы, козы и овцы щиплют траву. Поднимается солнце, малиновое, большое. Животные на его фоне кажутся силуэтами, вырезанными из чёрной бумаги. Мы идём на электричку, которая увезёт нас домой. Толик держит меня за руку, ладонь у него горячая и сухая. Небо светлеет, обещая безветренную погоду. И всё, что ждёт впереди, кажется огромным и светлым. Как небо.